Алексей Толочко

 

Химера «Киевской Руси»

 

            Что такое «Киевская Русь»? Для большинства людей это огромное и могущественное средневековое государство, простиравшееся от берегов Черного моря до туманных и холодных просторов Балтики, от Карпатских гор до Волго-Окского междуречья. И в обыденном сознании, и в исторической литературе термин «Киевская Русь» настолько прочно укоренен, что его искусственность и анахроничность практически не осознаются. Между тем государство под названием «Киевская Русь» (и даже «Древняя Русь») не существовало никогда!

            Наши далекие  предки были бы несказанно удивлены, ус­лышав такое наименование страны, в которой волей слу­чая  им довелось жить, пос­кольку называли ее  «Руской землей», «Русью», а себя, ее на­селение, собирательным «русь» или каждый отдельно — «ру­сином». «Киевская Русь» — тер­мин происхождения книжно­го и ученого и ведет свое на­чало не из источников, а со страниц исторических трудов первой половины XIX века — имен­но тогда история, окончательно освободившись из объятий изящной словесности и любительских упражнений, превратилась в академичес­кую науку. Понятие «Киевская Русь» возникло в российской  науке как элемент более общих представлений об исторических  судьбах России, как необходимое звено в периоди­зации ее бытия. Инструментальный статус термина практически забыт, и он  (термин)  незаметно  превра­тился в нечто большее,  самостоя­тельное, исподволь управляя наши­ми представлениями.

            Почему, однако, «Киевская»? Ис­ториками, служившими в российс­ких университетах в прошлом сто­летии, история мыслилась как бес­прерывный процесс, подобный те­чению реки, приводящий к созда­нию Российской империи. Очевидно было и то, что река истории в неудержи­мом  своем движении  неоднократно  меняла русло и  скорость течения, встречая  на своем пути различные пейзажи. Трудно было не заме­тить, что там, где обнаруживали себя истоки российской истории, проживал уже другой на­род, имевший  иную исто­рию, несводимую только к великорусской. Каким же образом в рамках российс­кой истории объяснить тот парадоксальный  факт, что сердцевинные  земли Руси»  без всяких видимых причин были  потеряны и полити­ческий центр государства переместился далеко на се­веро-восток? Прилагатель­ное «Киевская», следователь­но, было   прикреплено к «Руси» для того, чтобы ка­ким-то   образом  нанизать эти разные и на самом деле существенно различные пе­риоды на единый стержень государственного развития. Полагали, что, раз возни­кнув, государство под раз­личными   названиями,   во­круг различных политичес­ких центров, в  несколько различных территориаль­ных очертаниях в принци­пе существует беспрерывно и неизменно, что позволяло включать в его минувшие состояния даже ут­раченные «исторические просторы».

Плохую шутку с научной историо­графией сыграла летописная тради­ция, главный и преимущественный источник сведений. Манера летопис­цев, закладывавших в основу практи­чески любой летописи «Повесть вре­менных лет», а затем последователь­но наращивавших текст за счет мест­ных и локальных сводов, создавала иллюзию не только беспрерывности, но и постепенного «перетекания» ис­тории от Киева на северо-восток Руси. По этому поводу П. Н. Милюков писал: «...не мудрено, что эта готовая нить, предлагавшаяся самими источ­никами, вела историка по проторен­ным путям и складывала у него исто­рические факты в те же ряды, в ка­кие эти факты уложились в свое вре­мя в умах современников; таким об­разом, исследователь воображал делать открытия, осмыслить историю, а в сущности, он шел на плечах наших философов XV и XVI столетий». За­метим, что истоки идеи «перетекания» истории коренятся не в сознательном идеологизировании, но в технике древнерусского летописания. Посколь­ку летописцы видели свою задачу в продолжении предыдущих летопис­ных сводов, они располагали в нача­ле своих компиляций наиболее древ­ние тексты, киевские по происхожде­нию и киевоцентрические по духу. Самостоятельное летописание Северо-Восточной Руси возникает на рубеже XIIXIII столетий, и именно это со­здает оптический эффект «перемещения» истории. Позднейшее московс­кое летописание XV века преимущес­твенно использовало именно эту, се­веро-восточную, текстуальную тради­цию, продолжая линию Киев—Влади­мир так, чтобы включить Москву.

Рожденный в лоне русской науки, термин «Киевская Русь», как ни стран­но, обрел популярность и в историо­графии украинской, со второй поло­вины XIX века начавшей развиваться в довольно остром интеллектуальном противостоянии с историографией великорусской. Выпускники по пре­имуществу русских университетов, украинские историки разделяли гос­подствующие представления времени о сущности истории, ее движении и непрерывности. Однако стремились отыскать тот момент, начиная с ко­торого можно было бы направить реку истории в сторону от велико­русского русла.

История не знает, «чьей» ей пред­стоит стать, она существует сама по себе. Ни события IX века, ни XIII, ни даже XVII еще не «знают», в курсе истории какого государства или ка­кого народа о них можно будет про­читать. И времена древнерусские, и времена казацкие имеют так мало общего, что не дают удержать себя под обложкой одной книги.

XIX век — время расцвета нацио­нализма и  «приватизации»  событий и фактов для создания «националь­ных историй». Руководствуясь под­сказками летописей и хроник, угады­вая и распознавая себя в предыду­щих государствах, племенах, народах, «национальные истории» распростра­няли исключительное право некоего народа на те или иные исторические феномены. История становилась «соб­ственностью» нации. В итоге сегодня «национальные истории» благодаря почти столетнему преподаванию их в школах и университетах многим ка­жутся самоочевидными, чуть ли не единственно возможными.

Украинская историография уже с самых первых своих шагов столкну­лась с тем, что древнерусские време­на были прочно «встроены» в рос­сийскую историю. Предыдущий опыт украинской исторической мысли XVIII века (от «казацких» летописей Велич­ко и Грабянки до «Истории Русов») только благоприятствовал подобному положению. Но уже в XVIII веке ук­раинские авторы, похоже, совершен­но отказались от древнерусского на­следия, вынеся времена «княжеские» (и древнерусские, и литовские) за пределы исторического горизонта. В центре украинской истории находил­ся феномен казачества, именно с его мифическим («сарматским» или «ха­зарским») происхождением и реальной воинственной славой увязывались истоки украинства. Массовое историческое сознание (если такой термин уместен) левобережной шляхты окон­чательно сформировалось на рубеже XVIIIXIX веков, когда после отме­ны автономии Украины потомки казацких родов вынуждены были доказывать свое право на дворянст­во. Розыски необходимых докумен­тов однозначно указывали на нача­ло большинства фамилий не ранее XVII века. Историческое сознание, кроме того, использовало характер­ные для Речи Посполитой термины: Малороссия присоединилась к Россий­скому государству на определенных правах и привилегиях. Это делало апелляции к общему древнерусскому прошлому не только излишними, но, по сути, и невозможными.

Отождествление украинского наро­да с казачеством (казачество и собы­тия, с ним связанные, — единственный феномен, который не мог быть поме­щен ни в рамки польской, ни в рамки русской истории) в конце XIX века начало казаться уже несколько архаи­ческим и безусловно неудовлетворитель­ным, поскольку сильно «омолаживало» украинскую историю. Пересмотру длительности и глубины украинской исто­рии способствовало и господствующее представление о единстве историческо­го процесса.

Украинская историография при­ступила к конструированию нацио­нальной истории, но, в отличие от российской, не истории государст­ва, а истории народа, под которым по традиции XIX века понимали культурную общность, основанную на языке и территории. Но не толь­ко: в соответствии с новыми увле­чениями, которые только после кра­ха нацистской идеологии будут окончательно дискредитированы, нацию склонны были понимать и как «расу», особую разновидность человечества, скрепленную генетичес­ким родством. Преобладание лин­гвистического и расового компонен­та в представлениях о нации, под­крепленное к тому же фактором «ис­торической территории», позволяло в принципе проследить существо­вание украинского народа так дале­ко в глубь столетий, насколько поз­воляли филологические возможнос­ти, а, следовательно, посоревноваться за владение «истоками».

Поскольку история мыслилась как «развитие», поиски исторических «ис­токов» родственных в языковом от­ношении народов непременно долж­ны были сойтись где-то в единой точ­ке. Таковой оказалась эпоха домон­гольской Руси, тоже «Киевской» для украинской историографии. Обозна­чение «Киевская» должно было отли­чать ее не только от «чужих» Москов­ского и Петербургского периодов, но и от «своих» Галицко-Волынского и Литовского, в которые, как с некото­рых  пор  стала  полагать украинская наука, на самом деле перетекала река украинской  истории.  Кро­ме того, определение «Ки­евская»   прочно  связывало духовный  и   политический центр «античности  восточных славян» с современной исследователям этнической территорией украинцев.

Определяющими в этом отношении оказались мыс­ли Михаила Сергеевича Гру­шевского. В 1904 году в из­данном Российской Акаде­мией наук первом томе сборника «Статьи по славяноведению» он опубликовал статью «Обычная схема «русской» истории и задача создания рациональной ис­тории Восточного славянст­ва».  Ученый   весьма  резко критиковал  схему  русской истории, унаследованную от древней традиции. Северо-Восточная Русь, полагал ис­торик, не была   естествен­ным продолжением Киевс­ком. И в этническом отно­шении (значительный угро-финский   элемент), и в смысле государственно-по­литического развития (склонность в авторитариз­му княжеской власти, отсут­ствие вечевой демократии) Ростово-Суздальская Русь никоим образом не разви­вала киевские традиции. На­чинать русскую историю, таким об­разом, было необходимо не с истории  Среднего Поднепровья, но с темы колонизации и этнических про­цессов в  Волго-Окском междуречье, где зарождалась русская народность. Именно зарождение народности и есть «рациональное» начало всякой ис­тории. Грушевский принадлежал к так называемой «народнической» школе и придавал (по крайней мере в тео­рии)  гораздо меньшее значение  политическим и государственным орга­низмам, чем истории «народа». Со­бственно, это был единственный спо­соб создать историю народа, который (за исключением довольно  краткого периода автономии Гетманщины) вы­нужден  был  существовать  в  рамках иных государств.

«Киевский  период, — отмечал  ис­торик, — перешел не в период Владимиро-Московский, но продолжился в периоде Галицко-Волынском XIII века и позднее — в Литовско-Польском периоде ХIV-XVI веков». Так был най­ден исток украинской истории — Ки­евская Русь, но, главное, оказывалось, что русло истории никогда не поки­дало этнических территорий украинцев, что само по себе делало киевс­кий период украинским по преиму­ществу.

Именно такая схема была положе­на в основу многотомной «Історії України-Руси» Грушевского. Была ли идея знаменитого историка абсолют­но оригинальной, как то казалось его современникам — сторонникам и про­тивникам? Едва ли. Модель истории, предложенная М. С. Грушевским, не менее «традиционна», чем та, заме­нить которую была призвана. Она опирается на старую, но несколько отличную от великорусской летопис­ную традицию.

Основным источником истории Южной Руси для XIII века служит так называемая Ипатьевская летопись. Она окончательно оформилась как летопись  Галицко-Волынская, имею­щая целью представить последователь­ное изложение галицко-волынской ис­тории и деяния потомков князя Ро­мана  Мстиславича. Галицко-Волынс­кая летопись, однако, представляет со­бой лишь третью, последнюю часть свода. Ей предшествует летописание киевское, представленное «Повестью временных лет» (доводившей изложение до начала XII  века),  и  Киевс­кая летопись (обрывающа­яся в конце XII века). Уже в княжение Даниила Рома­новича летописцы видели галицкую историю продол­жением истории  киевской (подобно тому, как летопис­цы Северо-Восточной Руси изображали в таком качес­тве Владимир-на-Клязьме). Таким  образом,  первые два элемента схемы Грушев­ского    Киев и  Галич  — были заложены еще в лето­писании середины — второй половины XIII века.  Лето­писная традиция, такая про­стая,   очевидная   и   оттого привлекательная,  вторично провела  науку:  механичес­кое соединение Киевской и Галицко-Волынской летопи­сей историками было воспринято как момент «пере­хода» от  одного  периода-истории к другому.

Впервые, однако, подобный  вывод был сделан не Грушевским, а польским хронистом XVI века Мацеем Стрыйковским, чья «Хроника польская, литовс­кая, жмудская и всей Руси» (1582) имела огромное вли­яние на историческое сознание Укра­ины XVII века. Согласно Стрыйковскому, галицкий князь Роман Мстиславич перенес столицу Руси из Киева в Галич.

Как и в случае великорусского ле­тописания, эта донаучная традиция приобрела под пером историков ру­бежа столетий вполне наукообразный вид и была довольно хорошо разра­ботана в деталях. Украинская исто­риография вместе с тем не отказыва­лась и от «казацкого мифа» XVIII века что делало соединение эпохи Киевс­кой Руси с новой историей Украины несколько неорганичным и в конеч­ном итоге привело к изобретению термина «Украина-Русь», самой своей двусоставностью намекающего на не­кую искусственность.

Таким образом, «Киевская Русь» заняла свое место в основании двух конкурирующих схем восточноевро­пейской истории, став предметом соперничества между украинской и великорусской исторической мыслью. Судьба термина «Киевская Русь» с наглядностью демонстрирует, насколь­ко условны любые соотнесения древ­них эпох с последующим историчес­ким развитием. Помещенные в рам­ки линеарных схем исторического развития, простершихся до современ­ности, древние эпохи непроизвольно вынуждены отвечать на не присущие им вопросы, поставленные потомка­ми, призваны «объяснять» явления и процессы, которые возникнут через много столетий. От такого искуше­ния трудно удержаться. Именно по­этому в эпохе Киевской Руси ищут сегодня истоки специфически укра­инских феноменов, к примеру предшественников казачества в образе так называемых бродников или берладников (то есть населения нижнего Днепра и Днестра XIIXIII веков), или демократических институтов самоуп­равления, присущих украинскому обществу в форме древнерусского веча, или модели пограничного — между Востоком и Западом — типа культуры, или, наоборот, изначально­го тяготения к Западу.

Как бы то ни было, термин «Киев­ская Русь» по-прежнему вызывал массу вопросов. Когда началась и когда за­кончилась эпоха Киевской Руси? Ка­кие из ее территорий принадлежат «нашей» истории, а какие — истори­ям «чужим»? Если через несколько столетий после Киевской Руси мы сталкиваемся с очевидным фактом существования различных государств и этнических идентичностей на ее бывшей территории, то было ли это результатом внутреннего развития Руси или же следствием внешних и до некоторой степени случайных об­стоятельств? Что скрепляло в единое целое различные земли Руси и сущес­твовали ли культурные, языковые, эт­нические процессы, позволявшие ут­верждать идею о цивилизационной целостности Восточной Европы в IXXIII веках? И, наконец, что такое Ки­евская Русь в перспективе украинс­кой истории?

Со временем схема Грушевского стала такой же «традиционной», как и та, отрицанием которой призвана была служить. Довольно неожиданны­ми (хотя, вероятно, и желаемыми) последствиями ее оказалось то, что рта Средневековье была спроектиро­вана этнографическая карта украин­цев начала XX века, и лишь в пред­елах этой карты история Руси была существенна для истории украинской. Подобная концентрация внимания исключительно на южных землях Руси позволяла исподволь создавать впечат­ление виртуальной Украины, некото­рой политической целостности, сущес­твующей в течение веков без огляд­ки на реальные государственные и административные границы. «Киевская Русь» в галицкой историографии пер­вой половины века, а затем и в эмиг­рантской науке рассматривалась как аналог империй Нового времени, где все, что выходило за пределы совре­менных этнографических украинских территорий, объявлялось колониями, а события середины XII века мифо­логизировались как борьба неблаго­дарных колоний (Ростово-Суздальская земля) против метрополии (Киева).

Иным примером может служить наука советского периода. Исходя из идеи «дружбы народов» официозная историография того времени компро­миссно объединила обе упомянутые схемы XIX века — и великорусскую, и украинскую, не отдавая приорите­та ни одному из братских народов, но при том полагая, что все начина­лось именно в домонгольском пери­оде (концепция так называемой «колыбели трех братских народов»). Та­ким образом, без особых размышле­ний принималась вмонтированная в обе схемы идея раннего, со второй половины XII века, распада Киевской Руси и превращения ее в простую сумму ничем не связанных между собой княжеств. Преобладала концепция феодального, классового харак­тера Киевской Руси. Титанические уси­лия были потрачены на то, чтобы унаследованную от XIX века дату «рас­пада» Киевского государства объяс­нить и оправдать развитием феодаль­ных отношений. До некоторой сте­пени это удавалось сделать при помощи идеи «феодальной раздроблен­ности XIIXIII веков». В случае Киев­ской Руси концепция была модифицирована таким образом, что наступ­ление феодальной раздробленности оз­начало, по сути, исчезновение госу­дарства. Таким образом, время от воз­никновения государства и приблизительно до 30-х годов XII века называ­ли «Киевской Русью», от этого вре­мени и далее — Древней (будто по­том наступила Средняя, а после нее — Современная Русь)...

Как ни странно, но вопреки оче­видной дискредитации и временем, и новыми исследованиями все упо­мянутые выше концепции в различ­ных пропорциях и различных ком­бинациях можно и ныне встретить в литературе. В советской историогра­фии Киевская Русь из «поля боя» была превращена в «нейтральную полосу», но одновременно и в «совместную собственность» нескольких националь­ных традиций, споры за которую не могли не возникнуть при первой же возможности. «Соревнование» за древ­нерусское наследство вновь развора­чивается на наших глазах, и прихо­дится признать, что интеллектуальные возможности соперников, как и во все времена, скромны (сегодня скром­нее, чем сто лет назад). В украинской исторической публицистике (частич­но и в среде профессиональных историков) наблюдается возрождение схемы Грушевского, но, увы, в упро­щенном и плакатном ее варианте. Эмоциональные и идеологические ин­вестиции в такое понимание Руси ог­ромны. Киевская Русь изображается как государство, созданное украинс­ким этносом и исключительно ему принадлежащее. Похоже, что идея «ко­лыбели» оказалась вполне приемле­мой, но при том условии, что из нее будут выброшены двое из троих спя­щих в ней «младенцев».

К счастью, сегодня мы уже не обя­заны, как в прошедшем столетии, обосновывать средствами науки са­мый факт существования украинской нации и ее право на самостоятель­ное существование. История создала нацию: ощущение общего прошло­го, общих ценностей, общей терри­тории, общих святынь и общего дела в будущем. Этот патриотический долг выполнили за нас, как умели, предыдущие поколения историков. Но в отличие от них мы уже знаем, что нация есть не просто принадлежность к одному языку и культуре, что она существует не извечно, что идея на­ции возникает только в XVIII веке, а формирование наций (согласно из­вестной формуле «превращение крестьян во французов») — продукт умственного развития Европы XIX века. К счастью, история Средневе­ковья может быть освобождена от того, чтобы оправдывать или опро­вергать надежды далекого и неизвес­тного ей XX века. Схемы националь­ных историй, как они сложились в XIX веке, все больше становятся ан­тикварными ценностями под напо­ром постмодернистского понимания истории и историографии. Появилась наконец возможность исследовать Русь — Киевскую ли, Древнюю ли — ради нее самой, не отыскивая в ней только истоки будущих историй, не делая ее предлогом и материалом для «метаисторий» и «больших схем». Эту эпоху можно наконец попытаться понять такой, какой она была, задать ей вопросы и не бояться, что, пребы­вая в нашей собственности, она даст лукавый, приятный ответ, подсказан­ный ее же владельцем...

 

Журнал «Родина», № 8/1999. Текст отсканирован автором сайта