Оксана Остапчук

 

Изменение государственных границ как фактор формирования языковой ситуации

на Правобережной Украине на рубеже XVIII-XIX вв.

 

Язык в силу своей социальной природы подчиняется не одним лишь внутренним имманентным законам развития, но и неизбежно подвергается воздействию целого комплекса экстралингвистических факторов: демографических, политических, социокультурных и пр. Темпы и уровень развития языка (особенно это касается языка литературного) непосредственно связаны с характером его функционирования в конкретный период времени, его коммуникативным статусом и количеством носителей, объемом выполняемых им функций, а также наличием или отсутствием внешних (политических, социальных, юридических) ограничений его употребления (1). Данная проблема приобретает особую остроту при исследовании коммуникативного пространства на этнически неоднородных территориях с одновременным сосуществованием нескольких языков.

Языковая ситуация на Правобережной Украине на рубеже XVIII-XIX вв. с этой точки зрения представляет особый интерес как в силу своей уникальной полилингвальности, так и чрезвычайной динамичности. В течение нескольких десятилетий кардинально меняется языковой облик региона, складывавшийся на протяжении по крайней мере двух веков, происходит смена культурной парадигмы в целом. Традиционные для Правобережья языки культуры (польский, латынь, церковнославянский, «проста мова») к середине XIX в. практически во всех ведущих ее сферах уступают место русскому языку, обладающему мощной официальной поддержкой. Одновременно начинается процесс формирования нового украинского литературного языка. Определить место «старых» и «новых» языков в системе коммуникации и выявить, каким образом внешние политические и административные факторы повлияли на языковую ситуацию на Правобережье, и является целью настоящей статьи.

Хронологические рамки исследования охватывают период с последних десятилетий XVIII в. до 40-х гг. XIX в. Нижняя граница данного периода определяется достаточно точно. Точкой отсчета может служить 1793 г., когда большая часть Правобережной Украины в результате второго раздела Польши отошла к Российской империи. По третьему разделу (1795 г.), за Россией закрепилась восточная часть Подолья до р. Збруч (территория старого Брацлавского воеводства) и часть Киевщины с центром в Житомире. Весь конец XVIII в. на российской части Правобережья проходит под знаком административных преобразований. В 1796 г. после ряда трансформаций «из бывшей Польской Украины, Волыни и Подолии, за отделением достаточного количества душ для Киевской губернии» (2) были созданы Подольская и Волынская губернии. Вплоть до 1804 г. внутри губерний идет передел административных границ, организация делопроизводства, реформирование системы образования и т.п. (3)

 

1. О важности социолингвистического подхода в изучении истории литературного языка см., в частности: Joshua A. Fishman. Sociolinguistics and the language problems of Developing Countries // Language problems of developing nations. New York, 1968. S. 3-17, там же ст. Charles А. Ferguson; на украинском материале данный подход наиболее полно реализован в: Шевельов Юрiй. Українська мова в першiй половинi двадцятого столiття (1900-1941). Стан i статус. Чернiвцi, 1998.

2. Подольские епархиальные ведомости, 1875, № 4. С. 133.

3. Вiнницький державний обласний архiв (далее ВДОА), фонд Д-675, оп. 1.

 

Окончание переходного периода в истории «подроссийской» Украины большинство исследователей относит к 30—40 гг. XIX в., связывая это с процессом интеграции украинского общества в российскую имперскую систему, и в целом с этим можно согласится. Однако замечание известного исследователя истории Гетьманщины Зенона Когута о том, что в это время «Украина уже считается не пограничной землей, а глубоким тылом России» (4) следовало бы ограничить Левобережьем, поскольку  Правобережье по крайней мере всю первую треть XIX в. фактически является именно пограничьем, продолжая оставаться зоной соперничества Польши и России, в том числе в культурной и языковой сфере (5). Реакция на «воссоединение» Правобережной Украины «на вечные времена» с Россией, провозглашенное царским манифестом, была далеко не однозначной: в сознании шляхты Правобережье оставалось исконной частью Польши (6). Вплоть до польского восстания 1830-31 гг. данный регион, сохраняя относительную обособленность на всех уровнях имперской системы, остается в сфере польского влияния.

Оказавшись на стыке двух культурных ареалов, Правобережье становится, в частности, предметом терминологических разногласий. Территории, именуемые в польских источниках Украиной (7), а позже также «кресами» (8), в российских официальных документах фигурируют не иначе, как Западные губернии или Юго-западный край (9). Своеобразная «терминологическая война» может служить хорошей иллюстрацией к отмеченному в монографии А.И. Миллера по истории украинского вопроса в XIX в. явлению наложения «идеальных Отечеств», составившему суть польско-русского конфликта в этот период (10). Не менее симптоматично частое появление в польской и украинской публицистике, этнографических и литературных трудах того времени региональных терминов Волынь и Подолье (11) — своеобразных знаков «локального» патриотизма. Очевидно, что осознание своей принадлежности к узкому этнокультурному ареалу для местной шляхты в данный период по-прежнему имеет огромное значение, возможно, даже большее, чем включенность в некую большую нацию. Именно в рамках региона формируется особый локальный тип культуры, специфический характер прав, привилегий и даже законов (12), а также — что для нас особенно важно — поведенческих стереотипов и моделей языкового поведения. Последние же напрямую связаны со статусными характеристиками языков, присутствующих в коммуникативной системе.

 

4. Kohut Z.E. Russian Centralizm and Ukrainian Autonomy. Imperial Absorbtion of the Hetmanate. 1760-1830’s. Cambridge, 1988; укр. . перевод: Зенон Когут. Росiйський централiзм i українська автономiя. Лiквiдацiя Гетьманщини 1760-1830. Київ, 1996. С. 262.

5. О роли данного фактора в формировании украинского национального самосознания см.: Лисяк-Рудницький I. Роля України в новiтнiй iсторiї // Его же. Iсторичнi есе. Т. 1. Київ, 1994. С. 155-156.

6. См. напр. «дело о чиншевом шляхтиче с. Лесничего Борочецком, высказывавшемся против присоединения Правобережной Украины к России» (1796 г.). ВДОА, фонд Д-678, оп. 1, № 108; «О розыске шляхтичей Ковальского за агитацию среди монахов Радомиского монастыря восстать против подчинения России и его брата за распускание слухов о восстании на Украине» (1796 г.). ВДОА, фонд Д-678, оп.1, № 109. 

7. «Ukraina, Prowincja Królewstwa Polskiego, zawiera właściwie województwo Bracławskie i Kijowskie» - Dykcyonarzyk geograficzny. Warszawa , 1783. T. 3. S. 169. 

8. С начала XX вв. термин употребляется применительно ко всем бывшим восточным территориям Речи Посполитой в границах 1772 г. см.: Kiniewicz S. Kresy. Przemiany terminologiczne w perspektywie dziejowej // Przegląd wschodni. R. 1, 1991. Z. 1. S. 3-13.

9. Об этом подробнее см. также Zasztowt L. Szkolnictwo na ziemiach litewsko-ruskich (od 1795 r.) // Historia i współczesność języka polskiego na kresach wschodnich. S. 206.

10. Подробнее о термине «идеальное Отечество» применительно к истории польско-российско-украинских отношений, а также о терминологической войне см. А.И. Миллер. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении  (вторая половина XIX в.). Санкт-Петербург, 2000. С. 12, 36-37.

11. Относительно термина Подолье см.: До проблеми регіональних історико-етнографічних досліджень // Поділля. Історико-етнографічне дослідження. Київ, 1994. С.  6-11.

12 О «подольском патриотизме» см. Симашкевич М. Историко-географический и этнографический очерк Подолии: Из Подольских епархиальных ведомостей. Каменец-Подольский, 1875. С. 6.

 

Общая структура коммуникативного пространства

 

Языковая ситуация на Правобережной Украине может быть охарактеризована как классическая ситуация полилингвизма: в одном культурно-языковом пространстве одновременно сосуществуют польский, русский, украинский языки, а также латынь и церковнославянский. Конкуренция между ними реализуется по-разному в зависимости от уровня коммуникативного пространства, функциональной сферы и формы коммуникации. Наибольшее разнообразие демонстрирует ареал высших коммуникативных функций (образование, культура, официальная сфера, религия), и прежде всего сфера письменной коммуникации (здесь мы имеем дело с максимальным набором языков, включая латынь, церковнославянский, «просту мову», польский и русский), наименьшее — сфера непринужденного повседневного общения (13). В сфере устного общения мы имеем дело с двучленной по преимуществу системой коммуникации, где осуществляется конкуренция польского и украинского языков, причем довольно строго разграничиваются сферы их социальной компетенции: представители высших и средних сословий в ситуации непринужденного общения говорят по-польски, низших — по-украински (русский язык входит в эту систему несколько позже и долгое время остается на ее периферии).

По числу обслуживаемых коммуникативных сфер вплоть до 30-х гг. XIX в. лидирует польский язык, обладающий и наивысшим культурным потенциалом. Русский язык, имеющий статус официального государственного языка, также претендует на роль языка культуры, но по числу сфер общения и своей культурной привлекательности в этот период на Правобережье он существенно уступает польскому. Его позиции усиливаются только в 30-е гг. благодаря административному давлению и ряду репрессивных мер, примененных по отношению к главному сопернику — польскому языку с целью вытеснения его из высших сфер коммуникации.

Украинский язык не рассматривается как сколько-нибудь существенный этнокультурный фактор, формирующий специфику региона, а его функционирование фактически ограничивается бытовым повседневным общением. Достаточно позднее утверждение лингвистической самостоятельности украинского языка обусловлено, в частности, его генетической близостью и к польскому, и к русскому языкам. В определенных польских кругах в этот период бытует мнение, что украинский язык в его западном варианте, распространенном на Правобережье, является диалектом польского языка. Подобные взгляды весьма распространены в популярных этнографических и исторических сочинениях того времени (14). В то же время уже один из первых собирателей фольклора на западе Украины, Зориан Доленга-Ходаковский (настоящее имя — Адам Чарноцкий), на основании произведенных им записей народных песен пришел к выводу о едином характере языка на левом и правом берегу Днепра и его независимости как от польского, так и от русского языков (15). В ходе научной дискуссии, которая велась на страницах польских славистических журналов «Świat Słowiański», «Tygodnik Powszechny», «Pamiętnik Warszawski», профессором Е.С. Бандтке в 1815 г. было сформулировано положение о том, что «малорусский язык...  как не уступающий в старшинстве великорусскому не может быть наречием последнего» (16), аналогичный вывод был сделан и в отношении предполагаемой зависимости его от польского языка. В России дискуссия по поводу лингвистической самостоятельности украинского языка продолжается в течение всего XIX в. (17) Так, автор первой украинской грамматики А. Павловский, называет его «исчезающим наречием», в то же время выделяя его среди других русских наречий и признавая «почти» языком (18). Теория единого русского языка с выделением малорусского, великорусского и белорусского наречий позже была использована в качестве основания для формулировки и развития официальной теории триединой нации. Это, в свою очередь, диктовало соответствующую языковую политику и необходимость принятия внешних административных ограничений на употребление «малороссийского наречия» в сфере высших коммуникативных функций.

Характер распределения языков по коммуникативным сферам и закрепленность их за конкретными социальными группами дает основания для характеристики языковой ситуации на Правобережье как несбалансированной. Заметим, что именно данный тип языковой ситуации, как правило, преобладает в многоязычном коммуникативном пространстве (19).

 

13. В своем понимании структуры коммуникативного пространства мы идем за Г.П. Нещименко, см. Г.П. Нещименко Этнический язык. Опыт функциональной дифференциации. На материале сопоставительного изучения славянских языков. Мюнхен, 1999. С. 9.

14. Например, «Prawda ruska» (1823) Я.Б. Раковецкого, о нем см: Францев В. Польское славяноведение конца XVIII - первой четверти XIX столетия. Прага, 1906.

15. Об этом см. Українські народні пісні в записах Зоріана Доленги-Ходаковського: (З Галичини, Волині, Поділля, Придніпрянщини і Полісся). Київ, 1974; полная библиография о его творчестве см. Болтарович З.Є. Ук.соч. С. 23.

16. Bandtkie J.S. O języku polskim, czeskim i współczesnym rosyjskim // Rocznik warszawski, 1815. S. 120.

17. Об этом см подробнее: Iсторiя українського мовознавства. Київ, 1991. С. 152-154/

18. Ал.Павловский. Грамматика малороссийского наречия. СПб., 1818/

19. О разделении языковых ситуаций на сбалансированные и несбалансированные см. Л.Б. Никольский. Синхронная социолингвистика. М., 1976.

 

Демографический потенциал языков

 

Население Правобережной Украины на момент ее присоединения к Российской империи насчитывало 3421,9 тыс. чел., из них украинцев 3006,0 тыс., поляков — 266,2 тыс., евреев — 123,5 тыс., русских — 3,9 тыс. (20) Таким образом, в 1795 г. на долю украинцев приходилось 87,9% населения, в 1815 г. — 82,2 %, то есть носители украинского языка составят подавляющее большинство. В то же время украинцы, по численности превосходящие другие этносы, обладают самым низким социальным статусом. Это связано как с общей политикой Речи Посполитой, а затем и Российской империи, так и с тем, что на Правобережной Украине вплоть до конца XVIII в. фактически отсутствуют проявления национальной самоидентификации. Вывод И. Лысяка-Рудницкого о превращении к XIX в. украинцев в «неисторическую нацию» (21) подтверждает явная пропольская ориентация правобережной шляхты, усвоение ею польских культурных ценностей и поведенческих стереотипов. Включение украинской элиты в круг польской культуры означало, в частности, проникновение польского языка не только в сферу официального и делового, но также и личного общения, в быт, а украинский язык становился лишь средством общения с подданными. Таким образом, при общем весьма значительном демографическом потенциале социальная база украинского языка оказывается довольно ограниченной. Его носители — это в основном крестьяне с низким уровнем национального самосознания, говорящие на различных территориальных диалектах (в данном случае это подольские и волынские говоры юго-западной части украинского диалектного массива) (22).

Вторым по численности этносом (после украинцев), играющим важную роль в формировании языкового облика Правобережья, были поляки. Начало польской колонизации Волыни и Подолья относится к XVI-XVII вв. Поляки на данной территории были расселены отдельными этнорелигиозными общинами в пределах сплошного украинского языкового массива. Язык поляков-«колонистов», живших в непосредственном соседстве с украинцами, в результате столкновения двух языковых систем, польской и украинской, постепенно видоизменяясь, дал начало юго-восточному периферийному польскому диалекту (23).

Именно поляки в течение всего XVIII и в начале XIX в. сохраняют за собой самый высокий на Правобережье социальный статус. Основные административные посты находились в руках польской шляхты, составлявшей в тот период 90,7 % всего польского населения региона и включавшей не столько крупных землевладельцев-магнатов, сколько представителей средней и мелкой шляхты. Преобладание польского элемента в среде шляхты создает предпосылки для закрепления за польским языком важнейших коммуникативных функций и одновременно повышает его культурную привлекательность для других слоев общества, прежде всего для дворян и чиновников украинского происхождения (23). Довольно прочные позиции занимает он и в среде мещанства, хотя в рассматриваемый период для этого слоя общества характерна высокая степень социальной и этноконфессиональной неоднородности. Выделяются здесь евреи — носители особой субкультуры, в большинстве своем сохраняющие этнокультурную и языковую обособленность на всех уровнях коммуникативной системы, поэтому мы сознательно исключаем их из нашего анализа.

Различие социального и политического статуса двух названных этносов (украинцы и поляки) создавало очевидное неравенство коммуникативного статуса языков, на закрепление такого положения работала также активно создаваемая в конце XVIII в. польскими политическими деятелями национальная программа, фактически игнорировавшая вопрос об этнических и языковых границах. Проекты языковой ассимиляции «кресовых» земель появляются даже в среде весьма прогрессивных деятелей польского Просвещения, включая Т. Костюшко и Г. Коллонтая. Полонизация украинского населения выдвигается ими как условие пробуждения в нем польского духа и воспитания лояльности по отношению к демократическому польскому правительству (24).

Присоединение Правобережья к России на первом этапе не повлекло за собой резких социокультурных изменений. Правда, украинское крестьянство оказалось на низшей ступеньке общества, но включение польской и полонизированной украинской шляхты в имперскую сословную иерархию прошло по крайне мере внешне относительно безболезненно (25). В то же время депутаты на местных дворянских собраниях пользовались каждым удобным случаем, чтобы высказать свое недовольство политикой Петербурга по поводу нарушения сословных привилегий, местных и имущественных прав, а также непризнания польских и украинских чинов (26). Царские власти, в свою очередь, принимают решения “об учреждении полицейского надзора за военнослужащими распущенных отрядов польских войск” (27), а также “об учреждении наблюдения за настроением и поведением чиншевой шляхты и помещиков территории, присоединенной к России” (28). Враждебные настроения подольского, волынского и киевского дворянства приобрели форму открытого противостояния царским властям во время войны 1812 г. Представители западных губерний оказались также замешанными в связях с декабристами (29).

Изменение политических границ и включение Правобережья в имперскую систему существенно не повлияло на структуру общества: дворянство остается по преимуществу польским и польскоязычным (30), в среде мещанства сохраняется высокий процент евреев и немцев. Правда, в чиновничьей среде постепенно увеличивается количество русских служащих, однако они долгое время воспринимаются как представители «чужого» мира и по своему языку, и по воспитанию. Тем не менее к середине XIX в. языковая политика меняется, русский язык благодаря ряду административных мер вытесняет польский язык из ареала высших коммуникативных функций, происходит смена культурных ориентиров. Подобно тому, как ранее по конъюнктурным соображениям происходила полонизация украинской шляхты, теперь идет сознательная, а еще чаще — неосознанная русификация украинской элиты (31), а именно культурная ориентация элит имеет решающее значение для определения места языка в коммуникативном пространстве. Очевидно, что на роль культурного ориентира в рассматриваемый период на Правобережье претендуют языки “национальных меньшинств”: сначала польский, а затем русский. Украинский язык при наибольшем числе носителей обслуживает наименьшее число сфер коммуникации, ограничиваясь по сути лишь непринужденным бытовым общением в низших социальных слоях и демонстрируя тем самым резкое несоответствие демографического потенциала и коммуникативного статуса, что сопровождается недостаточной степенью развитости культурного идиома.

 

20. Кабузан В.М. Народы России в первой половине XIX в. М., 1992. С. 123.

19. Подробнее о термине см.: I. Лисяк-Рудницький. Зауваги до проблеми «iсторичних» i «неiсторичних» нацiй // Его же. Iсторичнi есе. Т. 1. Київ, 1994. C. 27-47.

21. Подробнее характеристику говоров данного ареала см. Ф.Т. Жилко. Нариси з дiалектологiї української мови. Київ, 1955. С. 89, 124-131

22. О генезисе и существе южнокресового диалекта см.: Kurzowa Z. Historia i współczesność języka polskiego na Kresach południowo-wschodnich // Historia i współczesność języka polskiego na Kresach wschodnich. Warszawa, 1997. S. 126-129.

23. Свидетельства этого см.: Етнiчна iсторiя Подiлля // Подiлля. Iсторико-етнографiчне дослiдження. Київ, 1994. С. 39.

24. Наталя Яковенко. Ук. соч. С. 263, об этом см. также Лисяк-Рудницький I. Польсько-українськi стосунки: тягар iсторiї // Ук.  соч. С. 92-96.

25. Капеллер А. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи // Россия-Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 130-140.

26. Об этом см.: Свербигуз В. Ук. соч. О Подольском дворянском собрбании: С. 113-115, о Волынском - С. 118.

27. ВДОА, фонд Д-678, оп. 1, № 15.

28. ВДОА, фонд Д-678, оп. 1, № 67.

29. Об этом см. Свербигуз В. Ук. соч. С. 120, 122.

30. О структуре общества на Правобережье и месте русского дворянства см.: Миллер А. Россия и русификация Украины в XIX веке // Россия-Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 147.

31. Об ассимиляции украинской шляхты на Левобережье см.: Зенон Когут. Ук. соч. С. 261.

 

Литературные языки

 

Коммуникативная привлекательность языка и его статус, определяющий стратегию языкового поведения в ситуации полилингвизма, во многом зависят от уровня развития высшей его формы — литературного языка, тесно связанного с понятиями нормы и стиля. Очевидно, что развитие трех литературных языков — польского, украинского и русского, формирующих культурно-языковой облик Правобережья в рассматриваемый период, происходило асинхронно. В результате на рубеже XVIII-XIX вв. они оказались на разной стадии эволюции, демонстрируя не только несовпадение обслуживаемых коммуникативных сфер, но и различный уровень кодификации, и неодинаковую степень стилистической дифференциации.

В исходно более выгодном положении с этой точки зрения оказывается польский язык, долгое время сохранявший статус официального языка. К концу XVIII в. он уже имеет не только достаточно богатую литературную традицию, охватывающую произведения разнообразных стилей и жанров, но и завоевывает прочные позиции в сфере речевого общения — настолько прочные, что в среде украинской элиты на юго-восточных землях Речи Посполитой оказывается возможным усвоение речевого поведения, основанного на использовании разговорного варианта литературного польского языка. Коммуникативный потенциал польского языка фактически не ограничен: он обслуживает все сферы общения, начиная с делопроизводства и юриспруденции, области науки и образования и заканчивая гомилетической и богослужебной литературой, где он успешно соперничает с традиционным языком культа — латынью. В свою очередь, полифункциональность языка способствует развитию различных его стилистических регистров и, вследствие этого, его стилистической дифференциации и кодификации: первые польские словари и грамматики появляются в XVI в., а к XVIII в. уже складывается корпус разнообразных грамматических описаний языка, в том числе используемых в практике его преподавания. Кроме того, литературный польский язык, будучи языком образования и высокой литературы, приобретает значение общенационального. Развившийся на восточнославянском субстрате культурный диалект, бытовавший в среде «кресовой» шляхты, воспринимается именно как часть этого единства (32). Даже после разделов Польши литературный польский язык не утратил своего общенационального статуса, что явилось одним из факторов, обеспечивших сохранение ее этнической целостности (33).

Несколько в иной ситуации оказывается русский литературный язык. Если в Польше активное формирование национального литературного языка и завоевание им основных сфер коммуникации относится к XVI-XVII вв., то в России серьезные изменения в языковой ситуации в пользу национального языка происходят только в XVIII в. Завершение эпохи культурного двуязычия, предполагавшего строгое распределение жанрово-стилистических ролей между церковнославянским и русским языками (34), знаменовала последовательная языковая политика Петра I, инициировавшего реформу орфографии. Новый литературный русский язык развивается как язык светской культуры, способный конкурировать в духовной сфере с церковнославянским языком, а в сфере делопроизводства вытесняющий традиционный «приказной язык». Весь XVIII в. продолжается борьба за максимальное расширение сферы употребления русского литературного языка, что предполагало одновременно создание грамматических описаний, разработку системы норм, стилей и жанров, а также закрепление ее в рамках литературной традиции и в речевом общении. Окончательное становление нового русского литературного языка большинство исследователей относит к 10-20м гг. XIX в., когда он начинает в полной мере соответствовать требованиям полифункциональности, общезначимости, кодифицированности и стилистической дифференциации (35). Симптоматично, что именно в 30-е гг. русский язык окончательно утверждается в роли официального языка на Правобережье, существенно потеснив польский язык и в сфере культуры.

Третьим потенциальным языком культуры на западе Украины является украинский литературный язык. Однако на рубеже XVIII-XIX вв. он по всем основным параметрам явно уступает обоим своим соперникам, что объясняется спецификой его эволюции. Языковой облик Украины формировался в течение XVII-XVIII в. с учетом практики культурного многоязычия, причем границы сфер употребления языков оставались подвижными. Для круга православной культуры особое значение имело соперничество двух литературных языков: церковнославянского и «простой мовы» (36). Развитие «простой мовы» как языка украинской книжности во многом стимулировалось угрозой со стороны латинско-польской культуры. В то же время более высокий культурный и коммуникативный статус латыни, церковнославянского, а также польского языков, обуславливали возможность проникновения заимствований из них в украинский книжный язык, тем более что названные языки обладали более развитой лексикой, в том числе в сфере выражения ряда абстрактных понятий, отсутствовавших в «простой мове» (37). Тем самым украинский книжный язык явился продуктом синтеза элементов живой разговорной украинской речи и генетически разнородных стилистических и лексических элементов (38).

Однако и в XVII в., и тем более на рубеже XVIII-XIX вв., «проста мова» не являлась полноценным литературным языком как в силу недостаточного уровня кодификации, так и по причине общей стилистической неустойчивости и неполноты охвата коммуникативных сфер. Данный регистр книжного языка обслуживал довольно значительный набор стилевых и жанровых разновидностей текстов, включая научные трактаты, духовную — полемическую и гомилетическую — литературу, и произведения светского характера: исторические повести, летописи, драмы и интермедии, переводы и переделки с других языков. Однако ни орфографической, ни грамматической нормализации украинского письменного языка произведено не было, не ставился и вопрос о его стилистической дифференциации (39). Превращению «простой мовы» в полноценный полифункциональный литературный язык препятствовало также отсутствие такого важного регистра языка, как нормализованная разговорная речь, способствующая фиксации языковой нормы, поскольку ни в одном из культурно значимых социальных  слоев дворянство, мещанство и духовенство украинский язык в неофициальном общении фактически не использовался.

 

32. Об этом см. подробнее: Kurzowa Z. Op.cit. S. 126-129.

33. Периодизацию истории польского литературного языка см. Ананьева Н.Е. История и диалектология польского языка. М., 1994.

34. О теории диглоссии см.: Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI-XVII вв.). Мюнхен, 1987; Его же. Краткий очерк истории русского литературного языка (XIXIX вв.). М., 1994

35. О языковой ситуации в России XVIII — начала XIX в. см.: Живов В.М. Ук.  соч. С. 3-15, 65-67, 125, 154

36. Историю вопроса см.: Бiлодiд I.К. Києво-Могилянська Академiя i розвиток схiднослов'янських лiтературних мов у XVII-XVIII ст. Київ, 1973. С. 3-17, см. также: Огiєнко I. Нариси з iсторiї української мови. Система українського правопису. Варшава, 1927; Łesiów M. Właściwości fonetyczne ukraińskiego języka pisanego XVII i początku XVIII wieku // Slavia Orientalis, 1965. R. XIV. Nr.3. S. 347, о том же см. Плющ П.П. Iсторiя української лiтературної мови. К., 1971. С. 140-155.

37. W. Witkowski. Język utworów J. Galatowskiego na tle języka piśmiennictwa ukraińskiego XVII w. Kraków, 1969, о полонизмах в «простой мове» см. также: Бiлодiд I.К. Контакти української мови з iншими слов'янськими i унiфiкацiя її усної лiтературної форми. К., 1968; Огiєнко I. Чужi слова в українськiй мовi // Нариси з iсторiї української мови. Варшава, 1927, о статусе латыни см. Rieger J. Cerkiewszczyzna równa łacinie? Wtręty cerkiewnosłowiańskie u Łazarza Baranowicza (druga połowa XVII w.) // Slavia Orientalis. Nr. 3, 1998.

38. См. Москаленко А.А. Основнi етапи розвитку української мови. К., 1964, о генетической разнородности «простой мовы» см. также: Плющ П.П. Ук.  соч. С. 140-155.

39. См. об этом: Чижевський Дм. Історія української літератури. Від початків до доби реалізму. Тернопіль, 1994 (передрук видання УВАН. Нью-Йорк, 1956). С. 302.

 

Кроме того, начиная с середины XVII в. сдерживающее влияние на развитие украинского книжного языка и превращение его в общенациональный литературный язык оказывала разорванность книжной традиции Левобережья и Правобережья. В то время как на левом берегу Днепра наблюдается явная тенденция к демократизации книжного языка и активному сближению его с живой разговорной речью, о чем свидетельствуют, в частности, рукописные исторические сборники XVIII в. (40), на правом берегу «проста мова» все дальше отходит от народного языка, и, существенно сократив сферу своего функционального применения, остается лишь одним из факультативных регистров книжного языка. В дальнейшем этот процесс привел к формированию в Галиции так называемого «язычия» церковнославянско-украинского гибрида с русскими и польскими элементами, который использовался в книгоиздании и школе без малого полвека (41).

Вплоть до середины XIX в. говорить о создании общенационального украинского литературного языка нового типа можно лишь с большой натяжкой. На Левобережье начинается процесс литературной обработки народного языка, который функционирует в качестве одного из вариантов языка культуры в низшем регистре (42). Книжная традиция XVII-XVIII вв. на «простой мове», сохраняющаяся частично на Правобережье, при этом фактически не учитывается (43).

Процесс создания национального литературного языка на народной основе активизируется в 30-40е гг. XIX в. на Левобережье и осуществляется в соответствии с господствовавшей в то время в Европе идеологией романтизма. К этому же времени относятся первые попытки нормализации нового украинского литературного языка, создаются первые словари и грамматики, большинство из которых, впрочем, так и остались рукописными (44). В первой половине XIX в. на западе Украины также создается ряд грамматических описаний украинского языка, призванных служить конкретным практическим целям, но одновременно участвующих в кодификации литературного языка. Большинство описательных грамматик, изданных в этот период в Галиции, печатались не на украинском языке, а на немецком («Grammatik der Rutenischen oder kleinerussischen Sprache in Galizien» О. Левицкого (1834)) или польском (например, "Gramatyka języka małoruskiego w Galicji" И. Вагилевича (1845), "Gramatyka języka ruskiego (małoruskiego)" И. Лозинского (1846) и некоторые другие) (45), что объясняется их ориентацией на «внешнего» адресата. Впрочем, в это же время появляются на Правобережье и украиноязычные учебники: в 1815 г. «Буквар i пiдручник арифметики» М. Щавинского, в 1838 — «Буквар для парафiяльних шкiл» И. Лавровского, его же 6-томный украинско-польско-немецкий словарь (46). Характерно, что параллельно продолжается издание церковнославянских грамматик: так, в Почаеве выходит несколько переделок известной грамматики М. Смотрицкого, среди них — «Краткое потьребнiйших о(т) грамматiческаго художества вещей собранїє» (1773), известно об издании Grammatica Slavo-Ruthena М. Лучкая (1830), о существовании рукописной «Грамматыки языка славеноруского» И. Могильницкого (1823).

Параллельно с изданием грамматических пособий по украинскому языку предпринимается ряд попыток реформирования орфографии с целью ее приближения к реальному произношению. Однако в этом отношении Правобережье оказалось крайне консервативным. В течение всего рассматриваемого периода в печатных изданиях держится кириллическое письмо и правописание, основанное на историко-этимологическом принципе. После разработанная М. Максимовичем этимологическая система орфографии с введением надстрочных знаков для обозначения i на месте о, е, у, и и параллельного употребления ы, и для обозначения украинского и, становится общепризнанной и активно применяется, в том числе в упоминавшихся выше грамматиках церковнославянского языка (47).

Позже, к 60-м гг. XIX в. факт наличия национального литературного языка начинает рассматриваться как неотъемлемый атрибут суверенитета, он становится средством и целью реализации национальной программы, формулируемой деятелями украинского национального возрождения (48). Однако в рассматриваемый период новый украинский литературный язык как таковой еще не способен составить конкуренцию ни польскому, ни русскому литературным языкам. Таким образом, в ареале высших коммуникативных функций реальная конкуренция осуществляется главным образом именно между двумя последними языками: польским и русским.

 

40. Апанович Е.М. Рукописная светская книга XVIII в. на Украине. Исторические сборники. Киев, 1983.

41. См., напр.: І. Огієнко. Історія української літературної мови. С. 178.

42. Franko I. Charakterystyka literatury ruskiej XVI-XVIII w. // Kwartalnik Historyczny, VI, 1892. S. 711.

43. О наличии перерыва традици в истории украинского литературного языка см., в частности: George Y. Shevelov. Evolution of the Ukrainian Literary Language // Ivan L. Rudnytsky (ed.) Rethinking Ukrainian History. Edmonton, 1981. S.216-231. С. 225.

44. См.: Русановский В.М. Становление нового украинского литературного языка // Славянские литературные языки эпохи национального возрождения. Москва, 1998. С. 83-87.

45. Возняк М. Галицькi граматики української мови початку XIX ст. Львiв, 1911; см. также С.П. Бевзенко. Iсторiя українського мовознавства. Київ, 1991.  С. 17-18.

46. Iсторичнi передумови воз'єднання українських земель. Київ, 1989. С. 144.

47. См. о становлении орфографии подробнее: Огiєнко I. Нариси з iсторiї української мови. Система українського правопису. Варшава, 1927;  а также: С.П. Бевзенко. Ук. соч. С. 27-41.

48. О литературном языке как атрибуте нации см. В.К. Журавлев. Социально-экономические и культурно-исторические параметры формирования национальных литературных языков // Славянские литературные языки эпохи национального возрождения. Москва, 1998. С. 18, о роли украинского языка в националистическом дискурсе см. А.И. Миллер. Ук. соч. С. 6372, подобную роль в этот период играл и  белорусский язык, об этом см.: Святлана Сяльверстава. Памiж Польшчай i Расiяй: Моўная сiтуацыя ў Беларусi ў канцы XVIII-XIX ст. // Белаурсiка - 6. Беларусь памiж усходам i захадам. Частка 1. Мiнск, 1997. С. 132.

 

Ареал высших коммуникативных функций

 

1. Делопроизводство. Официальная сфера

 

В ареале высших коммуникативных функций сфера официально-делового общения в наибольшей степени зависит от внешних политических обстоятельств. Статус государственного языка, обеспечивающий ему возможность использования в государственных учреждениях и в делопроизводстве, работает на закрепление доминирующего положения в полилингвальной системе коммуникации. В Речи Посполитой по крайней мере с конца XVI в. в делопроизводство, долгое время остававшееся преимущественно латинским, начинает проникать польский язык, при этом на Правобережье ситуация осложняется наличием местной книжной традиции. Вплоть до середины XVII в. требования ведения делопроизводства на «простой мове» неоднократно появляются в постановлениях Брацлавского и Волынского сеймиков (49), поскольку местная шляхта считает это неотъемлемой частью своих прав и привилегий. В результате в XVII и даже в первой половине XVIII в. в государственных учреждениях Правобережья употреблялись в качестве официальных как польский, так и книжный украинский языки (50). Однако позже его решительно вытесняет из официальной сферы польский, лишь изредка под документами появляются украинские подписи.

После присоединения территорий к Российской империи польский язык достаточно долго сохраняет свои позиции в официальной сфере. Так, в 90-е гг. XVIII в. судопроизводство в присоединенных западных губерниях ведется по-прежнему по-польски и согласно польскому праву, поскольку судьи выбираются из местной шляхты. Однако уже в 1801 г. Житомирский надворный суд, созданный для Подольской, Волынской и Киевской губерний, состоит преимущественно из россиян и ведет дела на русском языке, что явилось причиной многочисленных жалоб (51). Прошения дворян западных губерний возымели свое действие: в 1806 г. высочайше утверждается решение общего собрания правящего Сената, позволяющее вести дела по-польски в магистратах, местных судах, а в Главных судах параллельно на польском и русском языках (52). Известно, что в 1823 г. родословная книга дворян Подольской губернии составлялась на польском языке, и даже спустя 6 лет не нашлось средств для ее перевода на русский язык (53). Важнейшие правительственные документы (жалованные грамоты дворянству и городам) были опубликованы в переводе на польский язык (54). Вся документация, в том числе судебная, ведется по-польски (55), русский остается в этой системе «чужим». Произведенный в конце 90-х гг. XVIII в. перевод делопроизводства на русский язык вплоть до 30-х гг. XIX в. остается мерой внешней и не предполагает уничтожения конкуренции польского и русского языков в данной сфере. Такое положение вещей лучше всего описывается термином Э.Тадена «административная русификация» (56). Ситуация кардинально меняется лишь после польского восстания 1830-1831 г., вызвавшего целый ряд репрессивных мер, в том числе и решительное вытеснение польского языка из официальной сферы (57).

 

49. Об этом см. подробнее: Свербигуз В. Старосвітське панство. Варшава, 1999. С. 10-11.

50. Образцом делового языка может служить «Постанова Вiнницького мiського уряду вiд 20 травня 1642 року про надання в користування жiночому монастирю мiської сiножатi» см.: Вiнниця. Iсторичний нарис. Вiнниця, 1964.

51. См. Свербигуз В. Ук. соч. С. 126-127, 128.

52. Там же, с. 129.

53. См. Свербигуз В. Ук. соч. С. 114.

54. ВДОА, фонд Д-678, оп.1, № 2.

55. См. например, Личные дела учеников Винницкой гимназии, где вся документация, включая свидетельства об окончании классов, разного рода прошения написаны по-польски: ВДОА. Фонд Д-849, оп.1, № 125.

56. См.: Thaden E. C. Russification in Tsarist Russia // Thaden E.C., Thaden M.F. Interpreting history: Collective Essays on Russia's Relations with Europe. New York, 1990; подобная ситуация наблюдается в этот период и на землях Великого Княжества Литовского, см. об этом: Сяльверстова С. Памiж Польшчай i Расiяй: Моўная сiтуацыя ў Белорусi ў концы XVIII-XIX ст. // Беларусіка-6. С. 123-132.

57. О других репрессивных мерах царского правительства по отношению к дворянству западных губерний см. Свербигуз В. Ук. соч. С. 138, 201, 211, 213, 214.

 

2. Языки образования

 

Унаследованная Россией сеть учебных заведений была по преимуществу шляхетско-польской и реализовывала принципы школьного образования, разработанные в духе идеологии Просвещения Эдукационной Комиссией (1773-1776 гг.). Основной целью Комиссии явилась организация на базе иезуитских коллегий и школ национального светского образования и воспитание у молодежи польского патриотического духа. В короткие сроки в числе первых в Европе была создана одна из самых передовых систем образования, объединившая учебные заведения разного уровня: высшего (университеты), среднего (4-6 классные училища) и низшего (3-классные школы, в частности, приходские школы при монастырях). На момент присоединения Правобережья к России на территории Подольской губернии действовали 5 средних учебных заведений (3 государственные академические школы и 2 при монастырях), а в Волынской — 11 (1 гимназия, 7 школ при монастырях и 3 академические школы), особенно славились Винницкая и Кременецкая академические школы, позже преобразованные в гимназии (58). Основной контингент учащихся средних учебных заведений, окончание которых давало право поступления в университет, в данном случае — Виленский, составляли выходцы из польской и полонизированной украинской шляхты. В течение 80-х гг. XVIII в. образуется также сеть школ низшего уровня, которых, впрочем, было явно недостаточно для реализации идеи всеобщего просвещения. По данным на 1805 г., в Подольской губернии насчитывалось всего 16 приходских школ (268 учеников), в Волынской — 28 (505 учащихся), в 1811 г. их было соответственно 24 (488 уч.) и 62 (1508 уч.), в 1822 г. — 43 (828 уч.) и 37 (626 уч.) (59).

Обучение во всех типах школ велось на польском языке, обязательными были также уроки католической религии, что в условиях приходских школ, где большинство учеников составляли дети крестьян непольского происхождения, отнюдь не способствовало эффективности обучения. Тем не менее украинский язык (как и белорусский на северо-восточных «кресах») из-за боязни утраты польского влияния считается неприемлемым даже в низших школах. Г. Коллонтай исключает из своего проекта украинские школы и преподавание русского языка, равно как и преподавание православной религии, из-за боязни возникновения нежелательных настроений и отхода от католицизма.

Украинская часть населения также имела доступ к учебным заведениям: элита — к польским гимназиям и академическим школам, крестьянство — к школам приходским. Однако если на Левобережной Украине в XVIII в. существовала разветвленная система школ при козацких полках с преподаванием на «простой мове» (60), то на Правобережье количество собственно украинских школ мизерное. Чаще всего были это начальные школы, устраиваемые на средства частных лиц или сельских общин, а к началу XIX в. и они фактически исчезают. Долгое время существовавшие как центры национального просвещения — и что особенно важно, обучавшие детей крестьян и мещан — братские школы приходят в упадок, как это, в частности, произошло с действовавшей в Виннице с XVI в. школой Ставропигийского братства (61).

После включения Правобережья в Российскую империю царское правительство оказалось перед фактом наличия на данной территории уже сформировавшейся системы образования — польской, которая к тому же намного превосходила по своему уровню российскую. Для ее реорганизации не было ни средств, ни кадров, ни политической воли, тем более что поляки — в первую очередь кн. А.Е. Чарторыйский — являлись весьма влиятельной силой при дворе Александра I. Подолье и Волынь вместе с бывшими белорусскими и литовскими землями Речи Посполитой в 1803 г. объединились в составе Виленского учебного округа (62), попечительство которым было вверено А. Чарторыйскому, куратору университета. Руководство деятельностью гимназий осуществлялось им же при содействии инспекторов. Инспектором Подольской, Волынской, а также Киевской губерний с 1803 по 1812 гг. был другой не менее известный деятель польского национального движения, Т. Чацкий. При активном содействии А. Чарторыйского, С. Потоцкого, С. Сташица и др. разрабатывалась и программа реформирования системы образования в России, в которой максимально был учтен опыт и достижения Эдукационной Комиссии.

Система учебных заведений, созданная за время ее работы, была сохранена практически в неизменном виде, обучение в гимназиях по-прежнему велось на польском языке по откорректированным программам. Небольшие изменения произошли в наборе дисциплин для учащихся гимназий, добавились новые языки: русский и греческий. Однако тех учебных заведений, которые находились в руках иезуитов и других католических орденов, а также василиан, реформа вообще не коснулась (63).

В 1805 г., по инициативе Т. Чацкого, в Кременце создается Волынская гимназия, которая в 1818 г. была преобразована в лицей второй в России после Царскосельского. По мысли Чацкого, лицею предстояло стать элитарным высшим учебным заведением с 10-летним сроком обучения, и тем самым сделаться основным центром образования на правобережных землях, составив конкуренцию Виленскому университету. Книги для библиотеки лицея поставляет Краковский университет, возможно, также Варшавское общество друзей науки и другие польские культурные и издательские центры (64). Известно также о щедрых частных пожертвованиях для библиотеки Кременецкого лицея (65). До конца идеи Чацкого не были реализованы, но статус Кременецкого лицея был действительно необычайно высок, о чем свидетельствует тот факт, что именно на его базе позже будет образован русский Киевский университет Св. Владимира.

В 1814 г. система образования на Правобережье пополняется еще одной польской мужской гимназией, Подольской, созданной на основе академической школы в Виннице. После преобразования число классов в ней увеличилось с 4 до 6, были учреждены 2 подготовительных класса, но польский язык был сохранен как язык преподавания (66). Библиотека гимназии считалась одной из лучших в округе и пополнялась в соответствии с заказами директора как из Виленского и Варшавского университетов (отсюда поступали польские книги, учебники и периодика), так и из Петербурга (в заказах фигурируют все наиболее популярные русские периодические издания: «Сын Отечества», «Вестник Европы», «Русский инвалид», «Северный архив») (67).

Сохранение польской в своей основе системы образования и преподавания на польском языке на Правобережье создавало условия для своеобразной языковой и культурной автономии западных губерний и укрепляло позиции польской культуры как альтернативы культуре русской. По-прежнему ощущалась общность научно-образовательного пространства на всей территории бывшей Речи Посполитой благодаря налаженной системе распространения книг и периодических изданий. Преподаватели, в большинстве своем сами выпускники польских гимназий и Виленского университета, способствовали этому.

 

58. Zasztowt L. Szkolnictwo na ziemiach litewsko-ruskich (od 1795 roku) // Historia i współczesność języka polskiego na Kresach wschodnich. Warszawa, 1997. S. 203-298, см. также: Beauvois D. Szkolnictwo polskie na ziemiach litewsko-ruskich 1803-1832. T. II. Szkoły podstawowe i średnie. Lublin, 1991. S. 18

59. Beauvois D. Op. cit. Tab. 27, s. 376; tab. 30, s. 401, о приходских школах см. также S. 321-323, 327-328, 408

60. Об этом см. подробнее: Дзюба О. Українцi в культурному життi Росiї (XVIII ст.): причини мiграцiї // Россия-Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 116

61. Вiнниця. Iсторичний нарис. Вiнниця, 1964

62. О системе образования на белорусских землях после разделов см.: С.Я. Куль-Сяльвертава. Беларусь на мяжы стагоддзяў i культур. Фармираванне культуры Новага часу на беларускiх землях (другая палова XVIII ст. — 1820-я гады). Мiнск, 2000. С. 55-72

63. О роли духовенства в этот период см. там же, с. 63

64. Beauvois D. op. cit. S. 300, 324-326

65. Об этом см.: Булатова Cв. Книжне зiбрання Яблоновьсих у бiблiотецi Кременецького лiцею // Науковi записки НАНУ. Iнститут української археографiї та джерелознавства iм. М.С. Грушевського. Збiрник праць молодих вчених та аспiрантiв. Т. 2. С

66. Шип Н.А. Русско-украинское культурное сотрудничество в XVIII—первой половине XIX в. Киев, 1988, см. также: Beauvois D. op. cit. S. 19-30, 31-54

67. Acta prenumeraty gazet i pism peryodycznych, vol. II, 1822. ВДОА, фонд Д-849, оп. 1, № 29

 

Однако уже в самом начале XIX в. Петербург предпринимает ряд шагов по реформированию системы образования на Правобережье с целью его русской переориентации. В 1804 г. принимается новый университетский устав, предполагающий создание 4-уровневой системы образования: учебные заведения подразделяются на приходские училища, уездные училища, губернские гимназии и, наконец, университеты. В соответствии с Уставом, обучение в школах и гимназиях должно вестись исключительно по-русски (68). На Правобережье для начала организуются русские классы и в программу обучения вводится русский язык и словесность как отдельный предмет, в том числе в Волынской и Подольской гимназиях. Одновременно за учебными заведениями устанавливается строгий надзор со стороны властей, идет постепенный пересмотр программ. Однако в документах того времени то и дело возникают жалобы на «недостаток в хороших учителях российского языка» (69).

В 1810 г. предпринимаются первые попытки нарушить языковую автономию округа. На самом высоком уровне разрабатываются меры, способные «распространить в провинции русский язык и сделать его предметом обучения, доминирующим над остальными». Предполагается даже введение штрафов за отказ от обучения русскому языку, однако ввиду приграничного положения западных губерний и возможного недовольства, столь суровые меры откладываются «до более благоприятного времени» (70). В результате в течение первых 20 лет после включения Правобережья в состав Российской империи в средних учебных заведениях продолжают действовать польские программы, языком обучения повсеместно является польский, по-польски ведется и вся документация, включая содержание лекций, планы занятий, в том числе по русскому языку (!), протоколы экзаменационных комиссий и школьных советов и т.п. (71).

Перелом в образовательной политике центра наступает с середины 20-х гг. В 1824 г. производится смена руководства Виленским учебным округом. Одновременно начинается реформирование Виленского университета и учебного округа в целом. С 1823 г. обязательными становятся также занятия по православной религии, а в польских гимназиях католического священника сменяет православный (72). С 1828 согласно новому школьному статуту вводятся единые для всех учебных заведений империи программы и учебники, русский язык, а затем и история России становятся обязательным предметом во всех учебных заведениях (73).

Правительство пытается создать сеть русских школ, но на практике все свелось к реорганизации уже существующих польских учебных заведений. Так, например, в Подольской губернии к началу 30-х гг. католические приходские школы были преобразованы в 59 приходских училищ. На основе 4 бывших академических школ организованы уездные училища: Каменецкое (1825, 4 класса и 2 подготовительных), Гайсинско-Брацлавское (1815, Немиров, 4 класса), Летичевское (1819, Меджибож, 4 класса), Могилевское (Бар, 6 классов). Вершиной системы образования являлась губернская гимназия (на Волыни — Волынская гимназия в Кременце, на Подолье — до 1832 г. Подольская губернская мужская гимназия в г. Виннице, позже — в Каменце-Подольском), директор гимназии осуществлял надзор за всеми учебными заведениями округа. Подавляющее большинство учащихся и в училищах, и в гимназии по-прежнему составляли поляки. В Каменце соотношение учащихся было таким: 229 католиков и всего 12 православных, в Немирове из 296 учеников — 236 католиков, 38 православных, 10 униатов, 12 протестантов, в Меджибоже на 293 ученика — 261 католик, 25 православных, 4 униата, 2 протестанта, 1 еврей, в Баре из 500 учеников — 436 католиков, 46 православных, 16 униатов, 2 протестанта. Дополняли систему образования частные институты и пансионы для благородных девиц — знак нового времени (Пансион г-жи Бессон в Виннице, Гензель в Меджибоже, Мочинской в Виннице, Гонзаль в Немирове, Коморовской в Каменце). Статистика показывает, что и здесь преобладали дети польской или полонизированной шляхты (74).

Польское восстание 1831 г. положило конец легальной польско-русской конкуренции в культурно-языковой сфере на Правобережье. В числе репрессивных действий властей была и ликвидация системы польского образования: в 1832 г. закрывается ее центральное учреждение — Виленский университет, а вместе с ним и большинство академических школ, пансионы для девочек и пр., которые оценивались как «очаги латинско-польской пропаганды» (75) На базе ликвидированного Кременецкого лицея создается русский Университет св. Владимира в Киеве, одной из задач которого являлось противодействие польскому влиянию в крае. В Виннице вместо закрытой польской гимназии открывается русская (1832-1847) (76). В течение 1837-39 гг. ликвидируются приходские школы, часть средних школ, которые содержали католические монахи, преобразуется в православные семинарии, как например, в Шаргороде. В то же время появляется ряд новых русских гимназий и начальных школ, в частности, в Немирове. Прорусская переориентация всей системы образования становится главным направлением деятельности правительства. В частности, увеличивается число недельных занятий по русскому языку, устанавливается ряд льгот для учителей-русистов (77). Однако наладить эффективную систему начального образования на Украине российскому правительству так и не удалось, несмотря на то, что у русской школы был мощный союзник в лице православной церкви. Виной тому как недостаток средств, так и русских учителей, способных заменить поляков, — а отсюда мизерное количество школ, а также отсутствие продуманной программы народного просвещения. Школа действительно стала по преимуществу русскоязычной, однако эффективность ее была крайне низкой. В 1834 г. в средних учебных заведениях в Волынской губернии работало всего 86 учителей, а в Подольской — 81, что давало наихудшее в империи соотношение к количеству учеников (1:515, 1:631) (78). Даже спустя 20 лет в 1856 г. ситуация в целом не меняется: в Волынской губернии всего 76 школ и 3558 учащихся (0,23 на 100 душ населения), в Подольской — 143 школы и 4432 учащихся (0,25 на 100 душ) (79).

Таким образом, в сфере образования борьба за культурное влияние на Правобережье завершается к середине XIX в. победой русского языка: польская система просвещения прекращает свое существование, и единственной альтернативой ей становится сеть русских учебных заведений. Сам факт «русификации» системы образования, даже несмотря на достаточно низкую эффективность обучения, способствовал закреплению за русским языком наивысшего коммуникативного статуса благодаря его доминирующему положению в этой важной коммуникативной сфере.

 

68. Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. XVIII—первая половина XIX в. М., 1973. С. 392

69. См. в частности: Отчет попечителя Виленского учебного округа за 1806 г.// Сборник материалов для истории просвещения в России, извлеченных из архива Министерства народного просвещения. Т. 3. Учебные заведения в западных губерниях. 1805-1807. СПб, 1898. С. 675

70. Цит. по: Beauvois D. op. cit. S. 361.

71 См. документацию Подольской мужской гимназии: ВДОА, фонд Д-849, оп. 1, № 33, аналогичный пример — академическая  6-классная школа в Баре см: Историко-статистическое описание г. Бара // Подольские епархиальные ведомости, 1875. № 17. С. 502-512

72. Beauvois D. Оp. cit. S. 331—336

73. Bieliński I. Uniwersytet Wileński. Kraków, 1899-1900. T. 3. S. 546, см. также: Zasztowt L. Op.cit. S. 203-298

74. Рапорт директора Винницкой мужской гимназии и директора Подольских училищ о состоянии училищ в губернии: ВДОА. Фонд Д-849, оп. 1, № 168

75. Цитата из: Подолiя. Историческое описание. Санкт-Петербург, 1891. С. XX

76. Вiнниця. Iсторичний нарис. Вiнниця, 1964

77. См. об этом, в частности: Подолiя. Ук. соч. С. 239

78. Шип Н.А. Интеллегенция... Киев, 1991. С. 51

79. Биднов В. Ук. соч. C. 63-64

 

3. Издательская и цензурная политика

 

Анализ изданий, происходящих из центров книгопечатания на Правобережье, существенно дополняет картину сложившейся здесь к концу XVIII в. культурно-языковой ситуации. Помимо языков светской культуры, прежде всего польского и «простой мовы» здесь присутствуют также латынь — язык католической церкви и церковнославянский — язык православия, за которыми закреплены сакральные функции. В письменной сфере первоначально устанавливается именно двучленная система коммуникации, причем оба ее члена обладают примерно одинаковым статусом и выполняют одну и ту же социальную и культурную роль, только в разных этнорелигиозных сообществах. Конкуренция двух традиционных книжных языков носит характер культурного и религиозного противостояния, которое не смягчается даже в связи с распространением униатства, использующего в практике книгоиздания как латынь, так и церковнославянский.

В то же время уже с середины XVII в. на функцию книжного языка, языка культуры, помимо традиционных книжных языков, претендуют также польский язык и украинская «проста мова». В результате за латынью и церковнославянским языком сохраняется самый высокий регистр культурного общения — язык богослужения и богословия, в то время как в ученых трактатах и гомилетической литературе с ними успешно конкурируют «новые» языки. Повсеместной становится практика, в том числе издательская, культурного многоязычия, когда выбор того или иного языка обусловлен коммуникативным заданием текста, что достаточно скоро приводит к жанрово-функциональному распределению языков (80). Подобная ситуация сохраняется в сфере письменной коммуникации и в рассматриваемый период, с тем лишь отличием, что «проста мова» в силу перечисленных выше социокультурных причин (недостаточная кодификация, отсутствие социальной базы, административные ограничения) фактически уходит на периферию языкового пространства, тем самым способствуя возобновлению культурных функций церковнославянского языка в полном объеме и повышению его значимости как фактора поддержания православной традиции (81). Одновременно окончательно закрепляются позиции польского языка как равноправного конкурента латыни в культурно-языковой системе. Таким образом, характер общей ситуации в книгоиздании конца XVIII в. определяет культурное противостояние латинско-польской и церковнославянской книжности.

Не в последнюю очередь благодаря официальной поддержке, латинско-польские типографии, создаваемые обычно при католических монастырях, по своему количеству опережают «руские» (православные и часть униатских), тогда как по числу изданий последние вполне могут соперничать с ними. Так, печатная продукция трех крупнейших западно-украинских издательских центров: Львова, Почаева и Унева — в период с 1648 по 1800 г. составила 469 позиций, из них 286 книг вышло на церковнославянском языке, 118 на польском, и всего 80 на латинском — соотношение явно не в пользу последних двух языков (82). Распространенность дву- и триязычных изданий с параллельным текстом на церковнославянском, польском и латинском языках (главным образом это касается молитвенников и катехизисов) является наглядной демонстрацией конкуренции, осуществляемой перечисленными языками в сфере книжной культуры. В то же время жанрово-функциональное распределение языков в зависимости от статуса и коммуникативного задания текста соблюдается довольно строго: тексты Священного писания и богословские трактаты выходят на латыни или по-церковнославянски, многоязычие допускается в низшем регистре духовной литературы, в тех жанрах, которые ориентированы на более широкий круг читателей (проповеди, катехизис). Прикладная литература — словари и учебники, а также произведения светского характера (чаще всего переводные) — издаются за редким исключением на польском языке, поскольку единственный возможный его конкурент в данной сфере, «проста мова», к этому времени фактически уходит из книжной культуры.

На Волыни во второй половине XVIII в. действовали 2 латинские типографии: одна в Луцке при ордене доминиканцев, другая с 1739 по 1749 гг. в Бердичеве при ордене кармелитов. По крайней мере с 30-х гг. XVII века достойную конкуренцию им составляют «руськие» волынские типографии, явившиеся важным связующим звеном между православными центрами Западной Украины. Среди них наибольшую известность приобрела типография в Почаеве — крупнейшем религиозном центре Волыни. Почаевская типография униатского ордена василиан одна из немногих на Правобережье печатала книги на церковнославянском языке: в течение XVIII в. ею было выпущено около 100 изданий религиозного содержания тиражом 1000 экземпляров (83), среди них известная «Тріодъ цвћтная» (1747 г.) (84). Кроме того, василиане — единственные на данной территории — продолжали издавать книги на «простой мове», считая ее действенным средством пропаганды униатства на правобережных землях. Так, известен ряд популярно-богословских изданий второй половины XVIII в., в том числе «Богословіє нравоучительноє» (1751), «Сімя слова Божія» (1781), несколько изданий «Наук парохіальных» и «Бесід парохіальных» (85), а также 3 издания «Народовещания» (1756, 1768, 1778), где повести и легенды излагаются на церковнославянском языке, а весь катехизис – на «простой мове». Из Почаевской типографии выходили также книги светского характера, такие как «Політика свіцкая со Иностранных авторов вкратце собранная» (1770) — своеобразный учебник правил хорошего тона. Огромной популярностью пользовалась такое почаевское издание, как «Богогласник» 1790 г. — своеобразная антология украинских, польских и латинских песен религиозного содержания, созданных в разное время разными авторами (редкий случай, когда униатская книга имела сильное влияние на православную часть населения, в том числе и на левом берегу Днепра) (86). Это, по-видимому, один из последних известных нам опытов издания произведений на «простой мове». Другое дело, что подавляющее большинство светской литературы, и прежде всего поэтические и драматические произведения, а также сборники притч, преданий, песен распространялись на Правобережье, как и в целом на Украине, в виде рукописей (87).

На Подолье соотношение сил сложилось явно не в пользу «руских» типографий. Для конца XVIII в. мы знаем о существовании православной типографии в Могилеве-Подольском: она была создана в 1795 г. по инициативе молдавского протопопа Михаила Стрельбицкого. Сохранились сведения и о деятельности «славянской» типографии при женском монастыре, просуществовавшей вплоть до 1835 г. (88) Вероятно, существовали типографии и при других монастырях, в том числе и католических, и униатских. В то же время, уже в 1601 г. Потоцкие в своем имении Паневцах организуют латинско-польскую типографию, из которой вышло 7 изданий догматико-полемического характера, часть по-польски, часть на латыни. В XVIII в. на Винничине действуют три частные польские типографии: в Ярышеве Могилевского уезда, в Тульчине при поддержке тех же Потоцких, и типография Валериана Дзедушицкого в Мильковцах Ушицкого уезда, где шляхтич печатал собственные законы, постановления и латинские проповеди для своих крестьян (89). Традиция организации частных типографий сохраняется и в начале XIX в., однако объем выходящих из них изданий был мизерным.

Наряду с церковными и частными типографиями с середины XVIII в. появляются также казенные типографии, издававшие тексты на русском языке и использовавшие гражданский шрифт. Известно о существовании таких издательских центров в Бердичеве (с 1760 г.) и Житомире (с 1753 г. при главном суде). Число их увеличивается после присоединения Правобережья к Российской империи в связи с необходимостью обеспечить новоприсоединенные губернии печатной продукцией на государственном языке. Типографии возникают при городских магистратах и других «присутственных местах». В Тульчине функционирует типография главного штаба 2-ой армии, где печатаются в основном бумаги внутреннего пользования: приказы, распоряжения, документы об увольнении личного состава, наградах и т.д. (90) В 1807 г. в Каменце начинает действовать типография губернского правления, там же в 30-е гг. решено было издавать официальные «Подольские губернские ведомости» на русском языке.

 

80. Об этом в связи с языком Феофана Прокоповича см. Живов В.М. Язык и культура в России XVIII в. М., 1996. С. 143, 348

81. Живов В.М. Ук. соч. С. 59

82. Наталя Яковенко. Ук.  соч. С. 279

83. Nieć J. Drukarnie na Wołyniu // Oriens, V, 1936. С. 148-149

84. О ней см., в частности: О.О. Сидоров. Взаємини між Україною, Росією і заходом в галузі оформлення книги у старий і новий час // З історії книги на Україні - Київ, 1978. С. 106

85. Об этом см. С. Єфремов. Історія українського письменства. Київ, 1995. С. 221

86. Franko I. Charakterystyka literatury ruskiej XVI-XVIII w. // Kwartalnik Historyczny, VI, 1892. S. 721-723

87. Запаско Я.П. Рукописна книга як попередник української друкованої книги // З історії книги на Україні. Київ, 1978. С. 80-91

88. См. упоминание об этом: Историческое описание Винницы, уездного города Подольской губернии // Прибавление к Подольским епархиальным ведомостям. 1863, № 8. Часть неофициальная. С. 310

89. Подольские типографии и издания // Подольские епархиальные ведомости, № 46, 15 ноября 1903 г. С. 1381

90. Петров С.О. Книги гражданской печати XVIII в. (Каталог книг, хранящихся в государственной публичной библиотеке Украинской ССР). Киев, 1956

 

В условиях практикуемого в официальной сфере польско-русского двуязычия гражданские типографии издают книги как на русском, так и на польском языках. Так, типография в Бердичеве дважды — в 1780 и 1794 гг. выпускает «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи» с параллельным текстом на русском и польском языках (91). В Бердичеве печатались также польские учебники для первых классов приходских школ. Как известно из переписки Т. Чацкого, договоренность об издании польских учебников была достигнута и с типографиями в Почаеве и Луцке, однако других подтверждений этому нет. Для печатания необходимых документов и учебников привлекаются также типографии, специализирующиеся на издании духовной литературы. Так, для Кременецкого лицея книги печатались в местной типографии (92), а в Почаеве в 1809 г. была выпущена составленная Бутовским «Грамматика российского языка в пользу польского юношества в Волынской гимназии» (93).

Завершение периода многоязычия в практике книгопечатания приходится также на 30-е гг. XIX в. и непосредственным образом связано с резким изменением курса издательской политики правительства. К этому времени большинство польских типографий, и прежде всего типографии частные, ликвидируются (94), существенно уменьшается число книг, издаваемых на латыни. Государственный язык империи — русский — становится фактически единственным языком светского книгопечатания, подобно тому как стандартный (не гибридный!) церковнославянский язык (95), господствует в изданиях духовного содержания, причем нередко при этом используется церковный шрифт (96).

По отношению к изданиям на «малороссийском наречии» политика Петербурга в течение всего периода характеризовалась введением ряда запретительных мер и цензурными ограничениями, в том числе в сфере духовного книгопечатания. Так, в 1800 г. Святейший Синод подтвердил действие знаменитого петровского указа 1720 г. и распорядился, чтобы «никакой розни и прибавки и в слоге речей перемены отнюдь не было, — в том иметь наикрепчайшее смотрение» (97). Столь резкую позицию по вопросу издания украинских богословских произведений и богослужебных текстов Синод в своей переписке с Лаврой объясняет практическими соображениями: необходимостью распространения изданий во всей империи, а не только на территории Украины. Однако поскольку из лаврской типографии, как и из других подобных издательских центров, выходили, помимо духовной литературы, также грамматики, буквари, школьные учебники, другие издания для широкого читателя, то фактически это означало запрет вообще на украинские издания. Правда, достаточно либеральный цензурный устав 1803 г. создал более благоприятные условия для развития украинского книгопечатания, чем воспользовались издатели, журналисты и писатели на Левобережье, прежде всего в Харькове (98), однако Правобережье, где церковные типографии находятся в упадке, а светских фактически нет, процесс оживления издательской деятельности почти не коснулся. Для всей первой половины XIX в. у нас нет сведений об украинских изданиях на Подолье и Волыни, все сохранившиеся памятники этого периода сохранились в рукописном виде. Ситуация становится еще более сложной после 1812 г., когда окончательно складывается многоуровневый государственный аппарат цензуры, особенно после прихода на пост главы ведомства Н. Новосильцева. Более жесткая цензурная политика центра по отношению к губерниям, бывшим в составе Речи Посполитой, сохраняется и позже: даже после известного Валуевского циркуляра 1863 г. (99) украинская грамматика, составленная П. Кулишом, на левом берегу Днепра распространяется совершенно свободно, в то время как на правом находится под запретом (100).

 

91. Петров С.О. Ук.  соч

92. Beauvois D. op. cit. S. 300, 304, 363

93. Книги гражданського друку, виданi на Українi. XVIII - перша половина XIX ст. Харкiв, 1971

94. См. напр., Дело Количева, жителя м. Янова, которому в 1809 г. было предъявлено обвинение в том, что он печатает «секретно и без цензуры книги польские к богомолию, как  и свои раскольничьи и оные продает»: ВДОА, фонд Д-604, оп. 1, № 6, см. также Дело о запрещении жителю г. Литина Количеву содержать типографию (1821-1826). ВДОА, фонд Д-604, оп. 1, № 28

95. О регистрах книжного языка см.: Живов В.М. С. Язык и культура в России XVIII в. М., 1996. 31-41

96. О возрождении церковного шрифта в русской духовной литературе в царствование Николая I см. Живов В.М. Ук. соч. С . 467-493

97. Цит. по: І. Огієнко. Українська культура. Коротка історія культурного життя українського народу - Київ, 1992 (фотодруком з першого видання Київ, 1918). С. 91, см. также: О. Лотоцький. Українське друковане слово // Українська культура. Київ, 1993. С. 104; Лизанчук В. В. Навічно кайдани кували: факти; документи; коментарі про русифікацію в Україні. Львів, 1995. С. 35, 69-73; о цензуре см.: Фабрикант Ник. Краткий очерк из истории отношений русских цензурных законов к украинской литературе // Русская мысль, 1905, кн. 3. С. 127-147

98. О Харькове и его роли в развитии литературы на национальном языке см. А. Шамрай. Харкiвськi поети 30-40х рр. XIX ст. (харкiвська школа романтикiв). Харкiв, 1930

99. Генезис Валуевского циркуляра см. А.И. Миллер. Ук. соч. С. 96-116, там же литература вопроса

100. Об этом см. І. Огієнко. Історія української літературної мови. Київ, 1995. С. 119

 

4. Религия и церковь

 

Структура многоязычной системы коммуникации на Правобережье и динамика ее развития во многом определяется «открытым» характером украинской культуры в целом, который складывался в течение XVII-XVIII вв. в результате наложения социокультурных, политических и собственно языковых границ. Более того, как справедливо замечает Л.А. Сафронова, именно «нарушение этих границ было необходимым условием для полноценного развития культуры» (101). Это относится, в частности, и к такой специфической сфере культуры, какой является религия. Особый характер религиозной жизни на Правобережье в первую очередь связан именно с пограничным положением региона на стыке двух цивилизационных и культурно-языковых ареалов — Slavia Latina и Slavia Orthodoхa. Граница между православием и католицизмом никогда не была здесь ни внешней, ни линейной, а рождалась в постоянном столкновении и взаимопроникновении двух культурных систем. Соперничество в духовной сфере между католической и православной церковью, будучи источником активной полемики, в то же время способствовало взаимному обогащению культурных традиций. Необходимость противостоять влиянию католицизма стимулировала как развитие гомилетической литературы, так и духовной православной культуры в целом. Несомненно, именно имея перед глазами пример Польши, в западной части Украины православные священники, использующие в богослужении церковнославянский язык, в своих проповедях начали обращаться к прихожанам на народном зыке, «простой мове» (102).

Однако к XVIII в. непосредственная угроза католической экспансии делается все более реальной. Католицизм, являющийся официальной религией Речи Посполитой, становится основным средством «обращения» в мир «своей» культуры православной (украинской) части населения с дальнейшей ее полонизацией. Быстрее всего под влияние католицизма попадала украинская элита, руководствуемая соображениями конъюнктурного характера, тем более что для православных долгое время существовал ряд ограничений, в том числе, на место жительства. Крестьянство же в силу традиции сохраняло верность православию. Для крестьянина на Правобережье именно по линии «католик» — «православный» шло разделение на «своих» и «чужих», приобретавшее явную социальную подоплеку. Переход украинской элиты в католицизм сопровождался усвоением ею инонациональных культурных ценностей, что приводило и к фактической несовместимости языкового опыта различных социальных слоев. Существенные различия наблюдались как в наборе языков культуры и культа (в первом случае латынь и польский, во втором — церковнославянский и реже «проста мова»), так и в корпусе текстов, используемых в культурной и религиозной практике, а кроме того, в степени приверженности традиционной культуре, тесно связанной с православием (103).

Своеобразной попыткой совмещения двух культурных традиций и вместе с тем причиной религиозных и политических споров, продолжавшихся весь XVII в., стало распространение на западно-украинских землях униатства (104). На Правобережье массовое распространение униатства происходит с некоторым опозданием, лишь в конце XVII — начале XVIII вв. (в 1703 г. унию одобрила подольская часть Львовской епархии), тогда же была образована Киевская митрополия униатского обряда, включившая, в частности, и Львовско-Галицкую епархию вместе с Подольем и Волынью. Решение о присоединении православных епархий к унии носило очевидно политический характер. Православными иерархами Речи Посполитой руководило главным образом нежелание подчиниться Киевскому митрополиту, оказавшемуся в зависимости от Московского патриарха. Тем не менее этот шаг церковных властей был воспринят основной частью населения довольно спокойно (105).

Очевидно, что распространение униатства на Правобережье, не могло не вызвать изменений в системе коммуникации. Преобразование православных приходов в униатские нередко сопровождалось полонизацией клира и изменением структуры богослужения: если литургия по-прежнему оставалась «руской» (церковнославянской), то проповеди чаще всего читались на польском языке, а это означало постепенную полонизацию также и прихожан. Помимо этого, проведенная в начале XVIII в. религиозная реформа на западе Украины привела, в частности, к ослаблению культурных связей с левобережной ее частью, с существовавшей там книжной традицией (106).

В то же время именно униатская церковь сыграла огромную роль в сохранении на Правобережье как традиционной устной народной культуры, так и культуры книжной. Есть основания полагать, что в среде низшего духовенства, в отличие от его верхушки, полонизация не имела большого распространения (хотя бы в силу недостаточного уровня образованности этого слоя), а проповеди на «простой мове» как наиболее доступном для прихожан языке по-прежнему читались сельскими священниками и составляли неотъемлемую часть культурного опыта. Выше уже говорилось и о роли униатских типографий в поддержании традиции книгопечатания на церковнославянском языке, и о предпринимавшихся ими попытках издания книг на «простой мове».

Особого внимания заслуживает просветительская деятельность униатской церкви. Организация школ — как среднего так и низшего уровня — являлась одним из важнейших направлений деятельности монашеского ордена василиан, имевшего огромное влияние на западе Украины. Всего на Украине в середине XVIII в. существовало 122 василианских монастыря, 103 из них располагались на Правобережье. Как правило, при крупных монастырях (Винница, Бершадь, Почаев, Каменец-Подольский) действовали учебные классы для послушников с преподаванием «простой» мовы и церковнославянского языка, курсами чтения старых «руских» рукописей. При содействии меценатов базилиане организовывали школы для детей шляхты; известно о существовании таких школ во Владимире Волынском, Шаргороде (отрыта в 1749 г. на средства Ст. Любомирского), Умани (открыта в 1768 г. при поддержке Фр. Потоцкого), Баре (107). Позже, по решению Эдукационной комиссии, к ордену перешли и бывшие иезуитские школы в Житомире, Кременце, Каменце-Подольском и других городах Правобережья, и василиане активно включились в реализацию разработанной Комиссией образовательной программы (108). Хотя осуществляемая василианами концепция образования, как об этом говорилось выше, была в основе своей полоноцентричной (особенно это касается средних учебных заведений), в униатских школах происходило также знакомство учащихся с традиционным корпусом православной литературы на церковнославянском языке, что само по себе имело важное значение для формирования языкового сознания.

После присоединения Правобережья к Российской империи картина религиозной жизни претерпевает существенные изменения. Официальная политика, предусматривавшая восстановление позиций православия на вновь присоединенных территориях, была направлена на максимальное уменьшение влияния в данном регионе как католицизма, так и унии. Если в 1794 г. на территории Брацлавского уезда существовало 1442 униатских прихода против 902 православных, то в 1795 согласно официальной статистике в православие перешло 1700 церквей с 1032 священниками (109). Всего же за 1796-1797 гг. на Киевщине, Волыни и Подолье уничтожено 4700 униатских приходов, в православие было возвращено 2300 храмов, тогда же были созданы Брацлавско-Подольская, Волынско-Житомирская и Киевская православные епархии. Из 103 монастырей василиан в российской части Правобережья до 1839 г. — времени окончательного слияния православных и униатских приходов — просуществовало лишь 16, имущество ликвидированных монастырей также перешло к православной церкви. Правда, на короткое время в период царствования императора Павла I часть монастырей была восстановлена, существовала униатская церковь (в сильно полонизированном виде) и при Александре I, явно благоволившем католикам (110). Однако общее направление государственной политики по отношению к униатам оставалось неизменным: воссоединение их с православием трактовалось как возврат «совращенных лестью и насилием» в лоно истинной веры и являлось одним из путей включения новых территорий в имперскую систему.

 

101. Софронова Л. Функция границы в формировании украинской культуры XVII-XVIII веков // Россия-Украина: история взаимоотношений. М., 1997. С. 101-113

102. О роли украинской проповеди в эволюции языка русской духовной литературы см.: Живов В.М. Язык и культура в России XVIII в. М., 1996. С. 377-378

103. О подобных процессах в русском обществе см.: Живов В.М. Ук. соч. С. 67, 429, 457

104. Об этом см. подробнее: М.С. Грушевський. Культурно-національний рух на Україні в XVI-XVII віці // Духовна Україна. Збірка творів. Київ, 1994. С. 197-254, см. также Лисяк-Рудницький I. Україна мiж Сходом i Заходом // Ук. соч. С. 9

105. Наталя Яковенко. Ук.  соч. С. 276-277

106. Грушевський М.С. З історії релігійної думки на Україні // Духовна Україна. Збірка творів. Київ, 1994. С. 88

107. См. Историко-статистическое описание г. Бара и заштатного барского Свято-покровского монастыря // Прибавление к Подольским епархиальным ведомостям. 1875, № 17. Часть неофициальная. С. 511

108. Биднов В. Школа і освіта на Україні // Українська культура. Київ, 1995. С. 56-59

109. Историко-статистическое описание приходов и церквей Брацлавского уезда Подольской епархии // Прибавление к Подольским епархиальным ведомостям. 1875, № 11

110. Более подробно см. об этом: Наталя Яковенко. Ук.  соч. С. 277-278

 

Переход из униатства в православие действительно носил массовый характер, но определить, в какой мере он осуществлялся в соответствии с волеизъявлением прихожан, а в какой явился результатом насильственного присоединения, не представляется возможным (111). Известно однако, что в среде мелкой шляхты и духовенства российские власти столкнулись с противодействием проводимой политике: часть среднего социального слоя из альтернативы: православие в его московском варианте или католицизм — предпочла последний (112). Есть сведения и о крестьянских выступлениях против перевода в православие на ряде присоединенных к России территорий (113). Восстановление православия сопровождалось рядом мер чисто репрессивного характера. Униатским, как и католическим, священникам было запрещено вести проповедническую деятельность, «дабы униатские священники не находились в тех местах, где народ присоединен к благочестию» (114), не разрешалось привлекать православных к слушанию проповедей в униатских храмах (при том, что в целом ряде приходов проповеди читались на «простой мове»).

Постепенно формулируется положение о том, что «вера есть самое надежнейшее средство к удержанию тамошнего народа в непоколебимом пребывании под российскою державою» (115). Начинается русификация клира, и в первую очередь его высшего слоя. Была изменена и процедура распределения священников по приходам: если еще в начале XIX в. их выбирали сами прихожане, то уже при Николае I назначение духовных лиц на место службы относится к ведению центральных консисторий. Еще в 1784 г. Киевский митрополит Самуил Миславский издал приказ, требующий следить, чтобы студенты Киевской духовной академии «наблюдали правила правописания російского в письме», по его же приказу с 1786 г. языком преподавания в академии становится русский и обязательным становится чтение молитв «голосом, свойственным російскому наречію» (116). Запреты и ограничения коснулись в той или иной степени всех обычаев и обрядов, которые имели местные отличия: запрещалось чтение проповедей на «малороссийском наречии», предпринимались попытки и по изъятию из литургии книг на «гибридном» церковнославянском языке, отмеченном рядом украинских фонетических и грамматических черт. Кроме того, уже в 1800 г. вводится запрет на строительство церквей в традициях национального зодчества, на написание икон в традиционном местном стиле, на украшение храмов статуями и т.п. как противодействие католическому влиянию (117). Окончательное оформление курса на русификацию церковной жизни на Правобережье происходит к середине 30-х гг. Одновременно с этим происходит утверждение в качестве единственного сакрального языка стандартного церковнославянского, латынь наряду с польским продолжает использоваться в богослужении лишь в немногочисленных католических приходах.

 

111. См. Дела о присоединении разных лиц к православному вероисповеданию (1800, 1802-1806). ВДОА, фонд Д-606, оп.1, № 3; фонд Д-513, оп. 1,  № 2

112. Об этом см., в частности: Наталя Яковенко. Ук. соч. С. 277

113. См., в частности: С.Я. Куль-Сяльверстава. Ук. Соч. С. 105

114. ВДОА, фонд Д-546, оп. 3, № 3, л. 3об

115. ВДОА, там же, л. 3об

116. См. І. Огієнко. Українська культура. Київ, 1992. С. 92; его же, Історія української літературної мови. Київ, 1995. С. 125

117. Полонська-Василенко Н. Історія України. Т. 2. Від середини XVII століття до 1923 року. Київ, 1992. С. 354-356, 360-362; о церковной политике Петербурга до к. XVIII в. см. также І. Огієнко. Українська церква Київ, 1993 (переиздание Прага, 1942)

 

5. Роль языков в культурном дискурсе

 

Конкуренция русской и польской культур на Правобережье на рубеже XVIII-XIX вв. довольно отчетливо чувствуется и в сфере литературы. Данный регион, до середины XIX в. являвшееся фактически частью польского культурного пространства, благодаря своему специфическому региональному колориту оказывается необычайно привлекательным для польских литераторов. В польских поэтических кругах распространяется своеобразная мода на все украинское, увлечение украинским фольклором в произведениях романтиков сопровождается введением большого числа лексических украинизмов, используемых в целях стилизации и поэтизации (118). В этот период за счет традиционной украинской думы был расширен жанровый состав польской лирики, а в среде романтиков выделились поэты так называемой «украинской школы» (119).

Столь живой интерес к украинской тематике в значительной мере связан с переходом украинских земель к Российской империи по третьему разделу Речи Посполитой. В произведениях поэтов — выходцев с «кресов», да к тому же в большинстве своем воспитанников знаменитого Кременецкого лицея, очевидно стремление к идеализации совместного исторического прошлого в духе «регионального» романтизма (120). Ностальгическая поэтизация украинского быта и природы характерна для целого ряда произведений 30-40х гг. XIX в.: это и стихотворение А. Красиньского «Pożegnanie Wołynia» («Прощание с Волынью»), и его же поэма «Wołyń», и стихотворение Ф. Вихерского «Podolanka», и повесть В. Завадского «Sąd świata», где дается весьма подробное описание Подолья (121), и поэма М. Гославского «Podole», содержащая, в частности, первое описание традиционного свадебного обряда и украинские свадебные песни в польском переводе (122).

Весьма симптоматичным для первой половины XIX в. является также распространение в среде правобережной шляхты моды на украинские стихи. Подобным образом прославился Тимко Падура, исполнитель песен собственного сочинения, стилизованных под народные (123). При всей сомнительности художественных достоинств подобных произведений, как и их собственно языковых качеств, сам факт введения украинского языка в сферу художественного творчества и личного общения элиты имел огромное значение для пересмотра характера отношений между польским и украинским языками в рамках общей языковой ситуации. Под влиянием идей «хлопоманства» представители среднего слоя начинают общаться по-украински не только со своими слугами, но и между собой, в кругу равных. Появляется тенденция к повышению коммуникативного статуса украинского языка при подразумеваемом сохранении единого культурного пространства, чему свидетельство — распространение во время польского восстания 1830-31 гг. украиноязычных воззваний к крестьянству — ситуация, немыслимая в 1795 г. К 30-м гг. относится и начало формирования идеологии польского украинофильства, среди представителей которого — И. Терлецкий, М. Чайковский, Ф. Духиньский, Я. Яворский.

Сохранить принадлежность Правобережья к кругу польской культуры помогала также активная деятельность ученых и исследователей. В первой половине XIX в., по инициативе поляков, здесь организуется целый ряд филологических и археолого-культурологических экспедиций, проводятся многочисленные этнографические исследования. Варшавское общество друзей науки, образованное в 1801 г., разрабатывает специальную программу по изучению народного быта и культуры, особое внимание уделяя «кресам», подобная программа осуществляется и по инициативе Виленского университета (124). В результате в начале XIX в. появляется целый ряд топографических и статистических описаний отдельных частей западной Украины, содержащих главным образом характеристику хозяйства, сведения о населенных пунктах, жителях, их занятиях (125). Выходит «Атлас Подольской губернии» под редакцией военного губернатора Каменца и подольского гражданского губернатора К.Я. Флиге (126). Весьма активно ведутся и собственно этнографические исследования Правобережья (127).

Внимание ученых привлекает также украинский фольклор. Появляется целый ряд журнальных публикаций на эту тему, так, в 20-е гг. во Львове в литературно-научном издании «Pielgrzym lwowski» печатаются польские и украинские песни в оригинале и немецком переводе (128). Популярностью пользуются фольклорные сборники, которых публикуется множество, часть народных песен с Правобережной Украины вошли в такие известные польские издания, как «Pieśni polskie i ruskie ludu galicyjskiego» Вацлава Залеского (129), «Pieśni ludu ruskiego w Galicji» Паули Жеготы (130). Подобные фольклорные издания активно издаются и в России, достаточно вспомнить сборники кн. Н. Цертелева (1819), М. Максимовича (1827, 1834, 1849), И. Срезневского «Запорожская старина» (1833-1838), П. Лукашевича «Малороссийские и червонорусские думы и песни» (1836) (131).

 

118. О лексических украинизмах в языке польских романтиков см.: Jurkowski M. Ukrainizmy w języku J. Słowackiego // Z dziejów stosunków literackich polsko-ukraińskich, 1974. С. 105-135; T.Bešta. Z badań nad wschodniosłowiańskimi wpływami językowymi w polszczyźnie romantyków // Lódzkie towarzystwo językowe. Rozprawy Komisji Językowej. Т. 17. Lódź, 1971. С. 199-243

119. Об этом см. подробнее: С. Козак. Творчiсть польських письменникiв «української школи» // Наша культура. 1970, № 6, 7; Кирчiв Р.Ф. Український фольклор у польськiй лiтературi. Київ, 1971, это явление называют даже «литературной унией» см. С. Єфремов. Ук. соч. С. 242, 308-317

120. Serczyk W.A. Polska-Ukraina. Dziesięć wieków niezrozumienia // Польсько-українськi студiї, 1. Україна-Польща: iсторична спадщина i культурна свiдомiсть. Studia polsko-ukraińskie. Ukraina-Polska: dziedzictwo historyczne i świadomość społeczna. Київ, 1993. С. 8; о подобных явлениях на территории Белоруссии после разделов см. С.Я. Куль-Сяльверстава. Ук. Соч. С. 236

121. Кирчiв Р.Ф. Українiка в польських альманахах доби романтизму. Київ, 1965. С. 120-121

122. Болтарович З.Є. Україна в дослідженнях польских етнографів XIX вв. Київ, 1976. С. 36-40

123. О нем, в том числе о его связях с декабристами и кружком Рылеева, а также возможном знакомстве с Котляревским см.: С. Єфремов. Ук. соч. 312, 321, о балагульстве в 60-е гг. см. Франко І. Король балагулів.... Київ, 1982. С. 113-150

124. Болтарович З.Є. Україна в дослідженнях польських етнографів XIX вв. Київ, 1976

125. Топографическое и камерное описание Балтского повета 1800 г., см. его публикацию М. Карачківский. Північно-західна Балтщина (Історично-географічні матеріали на підставі подорожі влітку 1928 р.) // Історично-географічний збірник. Київ, 1929. Т. 3. С. 198-202; см. также М. Карачківський. Опис Поділля з 1819 року В. Рудлицького: (До історії Поділля початку XIX в.) // Студії з історії України науково-дослідчої кафедри історії України в Києві. Київ, 1929. Т. 2. С. 96

126. Журнал Министерства внутренних дел. 1843. Ч. 2. С. 311-353

127. Например, краеведческий очерк: Giżycki F.K. Rys Ukrainy Zachodniey. Krzemieniec, 1810; о нем см.: Болтарович З.Є. Україна в дослідженнях польских етнографів XIX ст. Київ, 1976. С. 22-23; Marczyński W. Statystyczne, topograficzne i historyczne opisanie gubernii Podolskiej: w 3 t. Wilno, 1820. T.1. 1822. T. 2. 1823. T. 3. Отрывок опубликован по-русски: Марчинский Л. Сведения о Подольской губернии // Журнал Министерства внутренних дел. 1836. Ч. 22, № 11. С. 166-183; Gołębiowski L. Lud polski: jego zwyczaje, zabobony. Warszawa, 1830; о нем см. Болтарович З.Є. ор.cit. С. 31; Przezdecki A. Podole, Wołyń, Ukraina. Obrazy miejsc i czasów: w 2 t. Wilno, 1841

128. Кирчiв Р.Ф. Українiка в польских альманахах доби романтизму. Київ, 1965. С. 9, 40

129. Zaleski W. Pieśni polskie i ruskie ludu galicyjskiego. Lwów, 1833

130. Żegota Pauli. Pieśni ludu ruskiego w Galicji: w 2 t. Lwów, 1839, t.1. 1840, t. 2

131. О нем см. Д. Дорошенко. Розвиток науки українознавства у XIX - на початку XX ст. та її досягнення // Українська культура. Київ, 1993. С. 28; о фольклорных сборниках см. также: Чижевський Дм. Ук. соч. С. 365

 

В то же время на рубеже XVIII-XIX вв. на территории Правобережья не появляется ни одного заметного художественного произведения на национальном языке, хотя активно развивается народное творчество, в том числе поэзия странствующих дьяков — сочинителей бурлескных «виршей». Широкое распространение получают рукописные “песенники”, очевидно составляемые со слуха студентами, семинаристами, дьяками, купцами, канцеляристами (132). Основное место в таких сборниках отводилось любовным стихам, другой не менее важной составляющей песенников была духовная лирика, в частности, канты и псалмы, посвященные местным иконам (барской, бердичевской, каменецкой, луцкой, почаевской, тернопольской и др.). Об авторах самих произведений неизвестно почти ничего, редкое исключение — Александр Падальский (имя расшифровано из акростиха), написавший популярную «Піснь о світе» с явными юго-западными диалектными чертами. Самое значительное собрание анонимных песен представляет собой уже упоминавшийся «Богогласник», изданный в Почаеве в 1790 г. и объединивший 248 песен, разделенных на 4 тематических раздела (133). Список из 75 украинских песен, включенных в рукописный польский сборник, датированный 1780 г., приводит И. Франко, указывая на очевидно литературный, а не фольклорный характер включенных в него произведений (134). Что касается языка подобных сборников, то он довольно довольно неоднороден, однако и здесь очевидна тенденция к переходу от многоязычия к фиксации живой народно-разговорной речи с некоторыми чертами литературной обработки.

В целом украинский литературный процесс в данный период носит фрагментарный характер, связи между литературной практикой Правобережья и Левобережья отсутствуют, общее количество художественных произведений невелико, да и читательский спрос на них фактически отсутствует. Приходится согласится с тезисом о “неполноте” украинской литературы в этот период (135). Особенно остро ощущается ограниченность ее жанрово-стилистических регистров. В то время как в России развитие национальной литературы сопровождалось созданием разных языковых стилей, в том числе особого «высокого» поэтического языка (136), на Украине в литературных произведениях происходит фиксация низшего регистра языка (просторечия, диалекта). Тематика произведений ограничивается преимущественно кругом сельской жизни и крестьянского быта, а развитие получает лишь весьма ограниченный набор «низких» жанров (пародия, травестия, басня, комедия, герои-комическая поэма, сатира).

Более того, весь ХIX в. как в русских, так и украинских литературных кругах ведется полемика относительно самой возможности существования высокой литературы на украинском языке (137). За украинским языком, из которого постепенно устраняются генетически чуждые ему в большинстве своем элементы «высокого» стиля, закрепляются самые примитивные культурные функции, а литература развивается прежде всего как литература региональная и ориентируется главным образом на отражение локального колорита. Именно региональное своеобразие, своего рода южная экзотика привлекает в «Малороссии» русских романтиков: К. Рылеева, О. Сомова, Н. Маркевича, Н. Гоголя. Вместе с украинцами, пишущими исключительно по-русски (П. Голота, О. Чуровский, В. Кореневский) или использующими в поэтической практике и русский, и украинский языки (Е. Гребенка, Боровиковский, Чужбинский, позже П. Кулиш, Стороженко), они создают целое «украинское» направление в литературе того времени. Украинская тематика становится литературной модой, и в 30-40е гг. появляется целый ряд произведений, посвященных истории или быту Украины: «Дмитрий Самозванец», «Мазепа» Ф. Булгарина, «Савелий Граб» В. Даля, «Петрусь» Н. Погодина (138). Будучи своеобразной компенсацией «неполноты» собственной национальной литературы, «украинская школа» в русской литературе была, с одной стороны, путем реализации культурного потенциала выходцев из Левобережья, а с другой, служила средством включения Украины в сферу российской культуры.

Таким образом, в сфере словесности национальные традиции сохраняются на Правобережье лишь в форме народно-городского творчества и других видах фольклора, что же касается «высокой» литературы, то она фактически отсутствует. В условиях неразвитости собственного литературного языка и фрагментарности литературного процесса данная территория включается в культурное пространство других этносов. Заметим, что несмотря на изменение государственных границ и формальную принадлежность Правобережья к Российской империи, всю первую половину XIX в. оно остается частью польского культурного и литературного пространства. «Украинскую» школу в польской литературе формируют именно выходцы с Правобережья, в то время как представители Левобережья дают начало аналогичному направлению в русской литературе с его «малорусским колоритом». Несовпадение культурной и политической границ обусловили, в свою очередь, более позднее включение Правобережья в общероссийский культурный дискурс и общую замедленность культурного процесса.

 

132. Об этом см.: Перетц В.Н. Историко-литературные исследования и материалы. Т. 1. СПб, 1900. С. 298, также: Франко I. Студiї над українськими народними пiснями. Записки наукового товариства iм. Шевченка, тт. 75, 76, 78, 83, 94, 95, 98, 101, 103, 106, 110, 112. Львiв, 1913; І. Огієнко. Історія української літературної мови - Київ, 1995. С 127

133. О «виршах» в рукописных сборниках см.: Колинський П.К., Пiльгук I.I., Полiщук Ф.М. Iсторiя української лiтератури. Давня лiтература. Київ, 1969. С. 297, 346-352, 375, 379-383, 378, 387

134. Франко І. Король балагулів. Антін Шашкевич і його українські вірші // Записки наукового товариства ім. Шевченка. Т. 57; Зібрання творів у 50-ти томах. Т. 35. Лiтературно-критичні праці (1903-1905). Київ, 1982. С. 116, о рукописных сборниках украинских песен см. также: Юзвенко В.А. Українська народна поетична творчість у польській фольклористиці XIX  ст. Київ, 1961. С. 11

135. Лисяк-Рудницький I. Зауваги до проблеми «iсторичних» та «неiсторичних» нацiй // Ук. соч. С. 30-31; о “неполноте” литературы см. также: Чижевський Дм. Ук. соч. С. 351-352

136. Живов В.М. Ук.  соч. С. 221-242

136. См. напр. о позиции Н. Костомарова, Н.  Драгоманова в: І. Огієнко. Історія української літературної мови. Київ, 1995. С. 149-150, 158

137. Об Украине и украинской тематике в русской литературе того времени, а также о двуязычных украинских писателях см.: Чижевский Дм. Ук. соч. С. 366-370, а также: С. Єфремов. Ук. соч. С. 317-322; Сиповський В.

138. Україна в російському письменництві. К., 1928. Ч. 1. (1801-1850)

 

Подведем итоги нашего анализа. Изменение государственных границ в результате разделов Польши и включение Правобережья в Российскую империю самым серьезным образом повлияло на языковую ситуацию в регионе. К середине XIX в. под влиянием ряда социокультурных факторов (уменьшение роли «старых» языков культуры: латыни и «простой мовы», появление в системе коммуникации русского языка, снижение коммуникативного статуса польского языка) и не без административного давления происходит кардинальная перестройка взаимоотношений между языками в коммуникативном пространстве. Обнаруживается очевидная тенденция к перемещению официального языка империи — русского в центр культурно-языковой системы и оттеснению других языков на периферию коммуникативного пространства во всех функциональных сферах и формах общения. Процесс смены культурных ориентиров (Польша-Россия), начавшись в 90-е гг. XIX в. с административной русификации официальной сферы в письменной системе коммуникации, постепенно захватывает область образования, религии, книгоиздания, культуры в целом, а также (правда, в меньшей степени) неофициального общения. Паритет польского и русского языков в ареале высших коммуникативных функций устанавливается ненадолго. Тенденция русификации культурной жизни Правобережья усиливается в связи с польским восстанием 1830-31 гг. Административное давление приводит к вытеснению польского языка из делопроизводства, школы, книгоиздания и закреплению за русским языком наиболее широкой сферы употребления, а значит и наивысшего коммуникативного статуса. Это сопровождается довольно жесткой регламентацией условий функционирования языков в данном коммуникативном пространстве. В результате к середине XIX в. все основные функции общения на Правобережье в ареале высших коммуникативных функций выполняет русский язык; стандартный церковнославянский становится единственным языком духовной культуры; за украинским как недостаточно лингвистически эмансипированным закрепляется сфера повседневного бытового общения; за польским, а также частично за латынью, сохраняется статус языка культуры и церкви, но лишь в ограниченном этнокультурном слое; «проста мова» фактически уходит из системы коммуникации. Таким образом, языковая ситуация на Правобережье хотя и остается в принципе полилингвальной, совершенно меняются ее характеристики. Если в конце XVIII в. мы имеем дело с многополюсной системой коммуникации, а сферы компетенции языков пересекаются и взаимно накладываются друг на друга, то к середине XIX в. формируется языковая система с четко обозначенной коммуникативной доминантой (русский язык); остальные языки, оказавшиеся на периферии языкового пространства (польский, латынь, украинский, церковнославянский), обладают строго ограниченными сферами употребления.

 

Найдено в Интернете