Александр Мыльников

 

Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы.

 

Часть І. Представления об этнической доминации

Глава 2. Толкования этнической доминации

 

Восточные славяне

 

Любой этноним как один из компонентов этнического самосо­знания заключает в себе (нередко — в латентной форме) часть информации об уровне его развития (эндоэтноним) или о представлениях на этот счет извне (экзоэтноним). Сказанное отно­сится и к славянской этнонимии раннего Нового времени — эпохе, обладавшей чертами переходности, усиливавшимися неравномерным развитием отдельных частей обширного славянского мира. Толкова­ния самоназваний и названий отдельных его составляющих в памят­никах исторической мысли XVI—начала XVIII в. отражали представ­ления о зрелости и устойчивости этнического самосознания отдель­ных славянских народов — во всяком случае, в той мере, в какой это виделось ученым наблюдателям тех столетий.

Оценивая ситуацию, сложившуюся на этническом поле восточ­ного славянства к середине XV в., историк из русского зарубе­жья Г. В. Вернадский отмечал: «Характерным для людей и вос­точной и западной России было то, что они продолжали называть се­бя русскими, а свою землю Россией (Русью)» [Вернадский. Т. 4. С. 8]. И в самом деле, на сколько бы частей по признакам то ли их цветообозначения, то ли государственной принадлежности ученые люди XVI—начала XVIII в. ни делили восточное славянство, во всех случа­ях сохранялось слово «Русь», В этом или ином написании в местных источниках («Руссия», «Россия», «Росия» и т. д.), в образованных от этого написаниях у зарубежных авторов («Ройсен», «Русланд»), От это­го хоронима зависели варианты местных и внешних этнонимических обозначений: «руские», «русаки», «россы», «ругены», «роксоланы», «руссен», «ройсен» и т. д. Понятая в широком смысле слова, эта терми­нология, в том числе у зарубежных авторов, относилась, как правило, ко всем восточным славянам.

Не следует ожидать здесь во всех случаях понятийной четкости и точности — ее не было, да у авторов, принадлежавших к разным эт­носам и к различным периодам раннего Нового времени, и быть не могло. Поэтому для оценки общепринятости суждений эпохи инте­ресны дефиниции в немецких справочных изданиях, поскольку доб­росовестные авторы соответствующих статей стремились использовать понятные им по языку сочинения славянских авторов. В первую очередь польских и чешских, работы которых были более доступны, поскольку издавались по-латыни, реже — на немецком языке.

Например, резюмируя содержавшиеся в них представления об эт­нической маркировке восточных славян, автор статьи «Russi oder Rhossi» в «Лексиконе» Цедлера (1742) характеризовал их как «могущественный сарматский народ, который выступил уже в IX веке и своими нападениями доставлял немало хлопот восточным императо­рам». После ссылок на Константина Багрянородного и других визан­тийских историков о походах руссов/россов на Константинополь в статье отмечалось, что «этот народ подчинил себе большое количест­во других народов», хотя упоминания о нем до IX в. отсутствуют. Ос­новываясь на мнении немецкого историка Сэта Кальвизиуса (1556— 1615), автор полагал, что сообщения о руссах/россах впервые появи­лись около 860 г., после чего «эти народы расселились в Европе вплоть до Балтийского моря и Эстляндии, Лифляндии, Курляндии и Литвы, получив, возможно, и часть Пруссии, в связи с чем многие полагают, что слово „Пруссия" означает не что иное, как „Про Руссия", — земля, которая находится за Россией (Rusland)» [Zedler. Bd. 32. S. 1899]. Общим термином «Rutheni» объединялись города в собственно Русском государстве и белорусский Полоцк, за неболь­шими исключениями разных лет входивший тогда в состав Вели­кого княжества Литовского (затем — Речи Посполитой) [Schmidt. S. 509-520].

Отмеченные выше различия в написании этнонима существенной роли не играли, поскольку таковым было самоназвание трех форми­ровавшихся восточнославянских народностей, общие корни которых уходили в глубины древнерусской государственности и культуры Ки­евской Руси [Флоря 1993; Флоря 1994. С. 3; Этническое самосо­знание. С. 10—38]. Это обстоятельство, сыгравшее важную роль в формировании этнического самосознания русского, украинского и белорусского народов, вместе с тем повлияло на эволюцию и разме­жевание их этнонимов и, как следствие, на истолкование их наблюдателями той эпохи «изнутри» и «извне».

«Русскими» называли себя жители Северо-Восточной Руси, на базе которой началось складывание Русского (Московского) государства. «Само название „Россия” (или „Росия”), — отмечал М. Н. Тихоми­ров, — надо отнести к диалектным особенностям, существовавшим уже на северо-востоке Руси в XIV—XV веках». С XVI в. в официаль­ных документах Московского государства, а затем и в памятниках ис­торической мысли стало применяться название страны «Россия», «Рос­сийское царство». В этом был заложен глубокий смысл, ибо по мере роста территории содержание понятия «Московское государство» с правовой точки зрения сужалось. Под ним стали понимать лишь ис­ходное ядро страны, в состав которой входили и другие земли и тер­ритории: Новгород, Владимир, Казань, Астрахань, Сибирь. Поэтому с начала XVII в. в употребление стало входить другое, более емкое на­звание: «Всероссийское государство» [Тихомиров. С. 95—96]. Назва­ние «Росия»/«Россия», утверждавшееся в памятниках Московского государства XVI в., в следующем столетии начинает употребляться и в западнорусской среде, первоначально — в актовых материалах. На Украине, например, по наблюдению П. П. Толочко, «впервые слово „Росия" в титуле московского царя появляется под пером Богдана Хмельницкого» — в грамоте на имя Алексея Михайловича 1650 г. [То­лочко 1993. С. 9].

Впрочем, и славянское население Западной Руси, оказавшейся в орбите Польско-Литовского государства, также именовало себя рус­скими [Этнографія. С. 70; Толочко 1993. С. 3—5]. Свой перевод Биб­лии на старобелорусский язык Франциск Скорина (до 1490—не позд­нее 1551) считал русским («Бивлия руска») [Скорина]. Сыгранная в Новогрудке в 1633 г. пьеса была предназначена для «литовцев, руси­нов и москвичей» [Мальдзіс. С. 152]. То же самое было и на Украине [Толочко 1993. С. 4—5; Толочко 1994. Русь. С. 68—75].

В киевском «Синопсисе» встречаются словосочетания «народы славенороссийскии», «славеноросы»; самоназваниями украинцев, осо­бенно в Красной (Червонной) Руси, могли быть «русины», «русняки» [Ісаєвич 1963. С. 94]. Польские историки Бельский и Стрыйковский, писавшие по-польски и знавшие восточнославянские летописи, для обозначения этой части славянства использовали этнонимы «русаки»/ «руссаки», «руссы», «россаны» и т. п.

Отправным явилось публично декларированное еще Меховским противопоставление «Московии» собственно «Руси», которую тракто­вали не только узко (как Юго-Западную, Червонную или Малую Русь), но в ряде случаев и шире, причисляя белорусские земли Великого княжества Литовского. К этому восточнославянскому населению ста­ли прилагать этноним «русские», который в латинизированной форме еще мог передаваться как «роксоланы», «рутены». Уже цитировав­шийся немецкий географ Шультес писал, что в середине XVII в. жи­тели Малой или Черной Ройсии «называются руссы (Russi), рутены (Ruteni), а также роксоланы (Roxolani)» [Schulthes. S. 237].

В качестве характерного примера сошлемся на латинскую поэму «Роксолания» (1584) польского поэта Себастиана Фабиана Кленовича (ок. 1545—1602), в которой воспевались природа, история, нравы и обычаи населения региона. Впрочем, о локализации позднейшие ис­следователи высказывали противоположные мнения. Одни видели в Роксолании Кленовича только Восточную Галицию [Стороженко. С. 19], тогда как другие, исходя из упоминавшихся в поэме географи­ческих реалий, полагали, что «поэма Кленовича имеет в виду не только Червонную, а всю Западную Русь, вошедшую после Люблинской унии 1569 г. в состав Речи Посполитой теперешнюю Украину» [Хоник. С. 302].

В рассматриваемый период появляются термины «Украина» и производный от него «украинцы». «С XVI века, — пишет немецкий историк А. Каппелер, — территория Среднего Поднепровья стала часто обозначаться украинцами и поляками как Украина. На протя­жении XVII в. понятие „Украина" стало связываться с Гетманством днепровских казаков и распространяться на народ и его язык. Народ­ные песни и зарождавшаяся высокая литература употребляли этот термин все чаще, и он стал укореняться за границей, как о том сви­детельствует „Описание Украины" Боплана» [Kappeler. S. 21]. Что ка­сается самого слова «Украина», то оно возникло еще в домонголь­ский период. Впервые оно упомянуто в летописях под 1187 и 1189 го­дами [Срезневский. Т. 3. С. 1184]. Этот термин в XVI в. использовали Кромер и Стрыйковский [Шелухин. С. 230—231].

Под влиянием бурных событий XVII в. на Украине в современных им сочинениях славянских и инославянских авторов усилился инте­рес к казацкой теме (подробнее: [Наливайко]). Судя по памятникам исторической мысли, одним из результатов этого в XVII в., а воз­можно и несколько ранее [Шевельов. С. 131], этнические украинцы стали ассоциироваться с запорожскими казаками и, соответственно, Украина — с «казацкой землей». Показательно, например, что в описание обычаев украинского казачества Боплан включил ряд обычаев, свойственных более широким слоям местного крестьянства. Отсюда у Боплана встречаются обороты типа «разговорясь о наших казаках или русских...» [Боплан. С. 81].

Такое ассоциирование, однако, не абсолютизировалось, о чем, на­пример, свидетельствовал список терминов из «Уложения» 1649 г., составленный для Спарвенфельда в Швеции, уже после его возвра­щения из Москвы. Слово «казак» (в написании «козак») толковалось на смешанном латинском и русском языках как всадник (Eques) и производилось «от данских Козаков» (так!). Противопоставляя им пе­ших стрельцов, составитель списка соотносил с казаками немецких рейтаров [Биргегорд. С. 245—246].

По поводу происхождения наименования казачества выдвигались (и выдвигаются) разнообразные догадки (см., напр.: [Губарев. С. 38— 39]). Предваряя составленную им около 1710 г. хронику, украинский летописец Григорий Иванович Грабянка (ум. 1738), например, писал: «Народ Малороссийской страны, нарицаемий Козаки, имат свое проименование от древнейшаго рода Скифска, глаголемаго от гор Алянских Аляны, от реки же текущей чрез Бухарскую землю в Хвалинское море — козати, идущаго от племени перваго Афетового сина Гомера» [Грабянка. С. 3]. В немецкой исторической мысли, отчасти базиро­вавшейся на польских сочинениях, в первой половине XVIII в. каза­чество трактовалось как в широком, так и в узком смыслах, сопряга­ясь с Украиной.

Этот термин встречается в сочинениях славянских и инославян­ских авторов, хотя и в различных написаниях (в том числе: Ucraina, Vkraina, Ucrania) и с разными толкованиями. В украинской «Летопи­си Самовидца» этим названием обозначается Среднее Поднепровье [Летопись Самовидца. С. 5—207, 464—465; Літопис Самовидця. С. 49— 167]. Немецкий эрудит Хюбнер характеризовал Украину [Hubner 1696. S. 751] как «красивую и большую часть края по обоим берегам Днеп­ра или Борисфена». Он связывал этот термин с Киевским и Брацлавским воеводствами.

Позднее Хюбнер несколько расширил свою дефиницию, внеся существенные уточнения: «Слово „Украина", однако, имеет двойной смысл, из-за чего происходит много недоразумений». С одной сторо­ны, продолжал он, под Украиной разумеют четыре больших провин­ции: Покутию, Подолию, Брацлавщину и Киевщину; с другой сторо­ны, в узком смысле, к Украине относятся два воеводства — Киевское и Брацлавское [Hubner 1743. S. 218]. Считается, что жителей этого региона именовали украинцами, но необязательно в этническом смысле [1саевич 1963. С. 94]. Впрочем, в источниках того времени вопрос этот освещается неоднозначно. Так, Боплан, составивший кар­ты и описание Украины, рассматривал ее как «несколько провинций Польского королевства» [Beauplan; Боплан. С. IX]. На составленных им картах помещены зарисовки украинских типажей. Возможно, этим Боплан хотел подчеркнуть, что рассматривает термин «Украина» не только в географическом, но и в этническом аспектах [Кордт. Т. 2, л. IX].

Наоборот, в книге Цайлера (1657) Украина трактовалась более уз­ко — как одна из земель Червонной Руси, наряду с Подолией. Зато едва ли не впервые этот термин был включен во вспомогательный указатель к книге [Zeiller 1657. S. 137, 140]. Спустя несколько десяти­летий немецкий историк и гимназический преподаватель Кристиан Юнкер (1668—1714) в одном из выпусков своего «Курьезного истори­ческого календаря» под 1300 г. поместил сообщение: «Черная Русь вместе с Украиной и Подолией с городом Киевом перешла к Поль­ше» [Juncker 1697. S. 11].

В 1708 г. ученик Лейбница, профессор Хельмштедтского универ­ситета Иоганн Георг Экхарт (1664—1735) в лекции «Об области каза­ков» пояснял, что это «Украина и Транс-Борисфенская часть, столи­цей которой является Киев» [17, л. 3 об.]. В статье 1733 г. «Лексико­на» Цедлера казаки (Cosacken, Cosaci) характеризовались как «опре­деленный народ», большая часть которого живет в России и Польше: «Польские казаки живут в Верхней Волыни, а равно на Украине, по берегам и на островах Днепра, и называются запорожскими казаками (Zaporohensche oder Zaporowischen), ныне принадлежащими Москве. Московитские казаки находятся в Киевском воеводстве». Кроме того, автор выделял еще «турецких казаков», живущих по Нижнему Днепру и около Очакова и платящих дань Оттоманской Порте. Что касается толкования этнонима, то в статье приведены мнения Пясецкого и Хербинуса. Первый, как сообщалось, полагал происхождение слова «козак» от польского «коза», поскольку казаки способны быстро пере­двигаться. Второй связывал этот термин со славянскими («склавонскими») словами «серп» (Sichel) и «ручка от серпа» (Rossac) [Zedler. Bd. 6. S. 1402].

Весьма негативно характеризовал украинское казачество Хюбнер в неоднократно переиздававшейся «Обстоятельной географии». Отве­чая на вопрос, что представляют собой казаки как люди, он писал: «Они по сути дела являются собравшимся вместе вольным сбродом, состоящим из таких наций, сталкивающихся друг с другом в Причер­номорье, как поляки, русские, венгры, турки и татары. Эта беглая сволочь имеет свое пребывание на маленьком острове, образовав­шемся на реке Борисфен» [Hubner 1743. S. 219], то есть на Днепре.

Спустя несколько лет в «Лексиконе» Цедлера появляется статья «Украина» (1746), в которой содержание этого понятия заметно рас­ширено: «Украина, часть Красной Руси, которая подразумевает Ниж­нюю Волынь, Киевское воеводство и Брацлав вместе с Нижней По­долией и прилегает к границам Москвы и Малой Татарии». Вслед за этим автор статьи останавливался на семантике самого термина: «Об­щее название „Украина" на славянском (Sclavonischen) языке означа­ет не что иное, как границу, так как именно эта страна служит Поль­скому королевству границей между турками и татарами. Эта большая и плодородная страна разделена на две главные провинции, каковы­ми являются Волынь и Подолия, к которым некоторые также причисляют Черную Русь и Киевское и Брацлавское воеводства. В Волы­ни находится главный город Киев, на реке Борисфен или Днепр, ко­торый в оные годы, как утверждают, должен был являться одним из крупнейших городов Европы. В свое время этот город принадлежал герцогам Русов (Hersgen von Reusen); затем он был совершенно раз­рушен турками и татарами» [Zedler. Bd. 49. S. 484]. Там же помещена специальная статья «Украинские казаки». Это, говорилось в ней, «те казаки, которые проживают по обеим сторонам Днепра и некогда от­носились к запорожским казакам». Соотнося места их проживания с Черкассами, Батурином, Полтавой и некоторыми другими соседними городами-крепостями, автор суммировал: «Казаки по эту сторону Днепра зависят от Польши, а по другую сторону — от России» [Zedler. Bd. 49. S. 488].

Примерно в те же годы, работая над «Лексиконом российским», Татищев включил сюда статью «Запорожские казаки», затронув и ис­торию их возникновения («Сих начало такое»). По мнению Татищева, эта группа населения сложилась на основе пятигорских черкесов, ко­торых призвал в Курское княжество золотоордынский баскак в 1282 г. Спустя некоторое время, «умножась рускими беглецы», эти казаки по причине разбоев на дорогах были переведены в Канев и поселены по Днепру, «где они построили город, назвали Черкесы, где жили без жен». Чтобы защититься от татарских набегов, польское прави­тельство отвело им место в Переволочне, «но они, не довольствуяся тем, ниже порогов на Хортицком острову укрепилися и тогда назва­лись запорожскими». Затем они «вверх перешли и прежния свои городы Черкесы и Канев силою у поляков отняли». Не продолжая из­ложение статьи и заметив, что под названием «Черкесы» следует по­нимать город Черкассы, подчеркнем, что запорожских казаков Тати­щев локализовал на территории Украины по Днепру [Татищев 1979. С. 284-285].

Таким образом, термин «Украина» понимался различными ав­торами по-разному: как синоним Красной Руси; как часть ее; как Среднее Поднепровье; как обобщенное обозначение Левобережной и Правобережной Украины; как обозначение некоей пограничной тер­ритории, периферийной к тому или иному политическому центру (Юго-Западная Русь как зона польского пограничья с Московским государством, Крымским ханством и Оттоманской Портой). Инте­ресна с этой точки зрения карта Польского королевства и Великого княжества Литовского из «Малого атласа» Карла Алларда. Приведен­ная здесь надпись «Красная Русь» (Russia Rubra) покрывает всю тер­риторию Украины. По повелению Петра I эта карта в переводе на русский язык была гравирована Петром Пикардом, пасынком изве­стного типографа Адриана Схонебека. Южнее подписи «Червона Россиа» территория, прилегающая к Черному морю, обозначена как «Окраина» [Кордт. С. 25, л. 36—37]. Бытовало еще одно значение это­го термина, не обязательно связывавшееся с собственно Украиной, - «край», «украина», «земля». Например, летописные: «Московская украина», «Псковская украина» [Указатель. С. 497; Иоасафовская. С. 151, 171]. Выражение это применялось не только к славянским террито­риям. В белорусском списке русского Хронографа XVII в. содержится статья «О немецких народех и о Украине». В ней сообщалось, что древние германцы «быша людие грубы, еще и погани, и писания ни­которого не умели», после принятия христианства «писанию начата учити своих, аще крониках стоит, и вони издавна в той украине седюче... иж именуеми реша немецка» [23, л. 301 об.]. Два последних слова — калька с польского «rzesza niemiecka», то есть «империя Гер­манская». Понятно, что к собственно Украине это сообщение отно­шения не имело.

При всех толкованиях термина «Украина» как одного из синони­мов всех или части земель Юго-Западной Руси, он составлял лишь часть той «Руссии», которую авторы XVI—первых десятилетий XVIII в. помещали в рамках Польско-Литовского государства.

Что касается этнонима «белорусы», то современные исследовате­ли (И. У. Чаквин) относят его появление к концу XVI—началу XVII в. [Этнаграфія. С. 70]. В научный обиход рассматриваемой эпохи он впервые, кажется, был введен Стрыйковским: в своей «Хронике» он включил в перечень славянских народов и «литовских белорусов» (Bielorussacy Litewscy) [Stryjkowski. Kronika. S. 114]. Прилагательное «литовские» было им применено не случайно, поскольку в то время термином «белорусы» в форме «белорусцы» могли в определенных слу­чаях обозначать не только этот этнос, но и поляков [Рогалев. С. 100]. Таким образом, Стрыйковский не просто засвидетельствовал существование этнонима, но и подчеркнул его этническое звучание. А введя понятие «литовских белорусов» в круг остальных славянских народов, он признал белорусов их самобытным и равноправным компонентом. Позднее, уже в XVII в. следовавший за ним Иевлевич прилагательное «литовские», означавшее государственную принадлежность, опускал, говоря просто о белорусах [5, л. 9]. Заметим, что в белорусской среде до начала XX в. бытовали и иные этнонимы, в частности — «литви­ны». Сторонние наблюдатели, в том числе русские, употребляли и термин «литва», подразумевая под этим не этнический, а государ­ственно-правовой статус народов Великого княжества Литовского [Ширяев. С. 10]. Поэтому, например, сосланные в 20—30-х годах XVII в. в Томск, Кузнецк, Тару и другие сибирские города польско-литов­ские и иные военнопленные, среди которых могли находиться и лица белорусского происхождения, все вместе именовались «иноземцами» или «литвой» [Люцидарская. С. 11]. Для различения этнических ли­товцев и этнических белорусов, жителей Великого княжества Литов­ского, в литовском языке бытует термин «гуды» (то есть нелитовец, иноземец, чужой), семантически восходящий к слову «готы».

Не отрицал самобытности белорусов и Крижанич. Он применял для их обозначения термин «белорусци», называя «белоруским» официальный язык Великого княжества Литовского  [Jagic. S. 154]. Тем не менее он рассматривал этот язык как «некое мерзко смешанjе из Руского да Лешкого» [Крижанич. С. 28]. При этом Крижанич осуждал белорусских авторов за то, что «при тискованьи Библиьи, Лексикона, Граматики и jних писем» они «много пременьенjе учиниши и новини розмаити вимислиша» [Крижанич. С. 29—30]. На первом месте здесь стоял Скорина, которого еще более резко лет за сто до Крижанича осуждал князь Андрей Михайлович Курбский (1528—1583), бежав­ший, как известно, от Ивана Грозного (1530—1584) в Литву в 1564 г. и вошедший в состав Совета польского короля Сигизмунда II Августа (1520—1572). Это, однако, не оказало влияния на изменение его ортодоксальных религиозных представлений, о чем свидетельствовало, например, «Послание старцу Васьяну». В этом сочинении содержался фрагмент «О скориных книгах», в котором московский беглец писал: «Да и се тебе не утаится, прелюбезныи мои друже: книги обретаются в земли нашей Ветхаго и Новаго Завета и пророческие вси, а превод Скорины Полотскаго, преведени не в давних летех, аки 50 или мало к сим, с препорченых книг Жидовских» — по мысли Курбского, иудеи, сторонники Каиафы, портят тексты и пророчества о Христе. Но про­должим цитату: «Тако и числа летом крадут седморичнаго века, и глаголют, яко пол 6000 лет по се места еще прошло, и не пришли по­следние лета, ни Христос явился плотию. А ждут, богоборныя, вместо Христа антихриста... Апостолских же и святых всех уставов и законо­положении ни слышати хотят, но паче хулят и ругаются им з жиды вкупе, яковы же есть от Лютора, у них же аз сам видел библию Люторов превод, согласующ по всему Скорининым библией» [Курбский. Т. 1. С. 401-403].

В конечном сходстве оценок католика — «экумениста» Крижани­ча и православного Курбского чувствуется непримиримая ортодоксаль­ность, для которой перевод Скориной библейских книг на народный язык казался неприемлемым как деяние подозрительное и еретиче­ское. В этой связи хотелось бы обратить внимание на сближение по­нятий чародейства и белорусского язычества в новгородской легенде о Словене и Русе. В ней, в частности, повествуется, что Волхов, старший сын Словена, был «бесоугодник», искушавший и пожирав­ший людей, принимая образ крокодила. Люди же, «тогда невегласи», нарекли его богом грома или Перуном, «белоруским бо языком гром Перун имянуетьца» [Попов. С. 443; ПСРЛ. Т. 27. С. 138; Т. 31. С. 12; Т. 33. С. 140]. Заметим, что в начале XVIII в. лексикограф Поликар­пов-Орлов в предисловии к своему «Лексикону» признал самобыт­ность белорусского и украинского (малороссийского) языков, назы­вая их в ряду других славянских языков [Поликарпов-Орлов. С. В].

Постепенно термин «русские» за пределами Русского (Москов­ского) государства стали применять не ко всей исторической Руси, а лишь к той ее части, которая входила в Польское королевство и Ве­ликое княжество Литовское, причем по преимуществу, хотя и не без исключений, к Юго-Западному региону и к этническим украинцам. О том, что подобная терминология к исходу XVII в. устоялась, позво­ляет судить киевский «Синопсис», в котором по отдельности названы «Москва», т. е. великороссы, и «Росы», то есть украинцы и белорусы [Синопсис 1674. С. 9]. Крижанич, называя великороссов «русскими», для обозначения украинцев и белорусов употреблял этноним «рутены» [Kadic. P. 80].

Все это не только влекло за собой терминологическую путаницу, но и создавало затруднения для польских, чешских, югославянских, а также немецких и шведских авторов, смотревших на восточное сла­вянство с Запада от его этнических границ. Нужно было найти спо­соб терминологического отделения географически более отдаленной и менее известной им «Руссии», подвластной московским государям, от другой, более близкой польско-литовской «Руссии». И обозначе­ние, как известно, было сконструировано согласно традиционному обычаю — по названию столицы, в форме «Московия». Своего рода этимологическим допингом было и возведение топонима «Москва» к имени библейского «праотца» Мешеха/Мосоха. Отсюда и «моско­виты» — «мосхи» [Cromer 1568. Р. 9—10].

Симптоматично, что в перечнях славянских народов у западносла­вянских, немецких, шведских и других западных авторов «русские» обычно предшествовали «московитам». Именно в такой последовательности приводил их в начале XVII в. французский историк Ж.-О. де Ту (Туан) (1553—1617), тесно связанный с немецким Хельмштедтским университетом и хорошо осведомленный в западнославян­ской и немецкой историографии [Thuan. P. 1225]. Но такой же по­следовательности (сперва «Russis», затем «Moscis») придерживался на исходе XVII в. чешский историк Пешина [Pessina. P. 18]. Так возник­ло сосуществование экзоэтнонима «московиты» с эндоэтнонимом «русские», причем под последним в XVI—XVII вв. авторы «со сторо­ны» чаще всего разумели украинско-белорусское население Польско-Литовского государства.

Все же условность такого обозначения ими осознавалась, по­скольку термин «московиты» часто пояснялся. Например, в «Хро­нике» Кариона—Меланхтона утверждение о тождестве языка и обы­чаев древних роксолан и «новых Московитов или Ройсов» сопровож­далось комментарием: «Ибо ныне ройсов мы называем московитами, это имя взято от главного города этого народа, называемого Моско­вия» [Melanchtonus. Т. 4. F. 51]. Также и Якоб Ульфельд, посланный в 1579 г. датским королем Фридериком II к Ивану IV для переговоров о судьбе датских владений в Ливонии, в изданном в 1608 г. описании страны [Ulfeld] называл ее не Московией, а Россией (в латинизиро­ванной форме Рутенией [Rasmussen. S. 177—192]). Рассказывая «о мос­ковском или руском народе», Бельский подчеркивал, что «руссаки или Москва все славенского языка» [Bielski 1564. S. 426]. Развивая славянскую тему, Богорич писал об общности «нашего языка» (то есть словенского; «с московитским и рутенским» (cum Moshovitis et Rutenis communem) [Bohorizh. P. 11]. О том, что «москване (Mozkwane) и русские (Rusowe) «имеют единое с чехами и остальными сла­вянами происхождение», указывал в предисловии к «Московской хронике» чешский гуманист Даниэль Адам из Велеславина [Weleslawin 1590. S. 5].

Полагая, что сарматы пришли в Польшу и Силезию «из дальних и необозримых земель», Курей добавлял, что эти места «ныне называ­ются Ройсией (Reussen) или Московией (Moscaw)» [Cureus 1585. S. 47]. Существовали и разного рода гибридные формулы, смысл которых заключался в пояснении, что Московия это тоже Руссия. Так, в Атла­се Меркатора территория Русского государства показана как «Мос­ковская Руссия» (Russia Moscovia) [Mercator. F. 24]. Поскольку подобные наименования официальными не являлись, были возможны и другие варианты, в частности — «Московская земля».

В трактате «Московия, то есть Известие о происхождении, распо­ложении, землях, нравах, религии и государственном строе Моско­вии» польский историк Соломон Нойгебауэр (ум. 1615) писал: «Род москов (Mosci gens) или, лучше сказать, прародители русских (Russorum), некогда по свидетельству Плиния, назывались „роксоланы"». Вскользь упомянув о возможном происхождении топонима от слова «рассеяние» (Rossieja), непосредственно Россию и русских Нойгебау­эр связывал с Великим Новгородом. Одновременно он отмечал, что генетически и по языку моски (Moscis) относятся к славянам, назы­вая русских (Russis), поляков (Polonis), кашубов (Cassubijs), силезцев (Silesijs), богемцев, то есть чехов (Bohemis), мораван (Moravis), болгар (Bulgaris), кроатов, то есть хорватов (Croatis), расциев, то есть часть сербов (Rasciis), сербов (Serbiis) и иллиров, то есть часть хорватов (Illyrijs) [Neugebauer 1612. S. 1—2]. К народам славянского языка от­носил как «русских» — украинцев и белорусов (Russi), так и моско­витов (Muschovitis) Андреас Юхан Притц, диссертация которого рас­сматривалась в Упсальском университете в 1620 г. [Prytz. P. A3].

Пояснения, что московиты суть русские и принадлежат к числу сла­вянских народов, уже в XVI в. стали в сочинениях зарубежных авто­ров привычными. «Рутены или московиты» — писал Олаус Магнус [Magnus О. Р. 363]; Московия получила свое наименование по назва­нию реки и расположенной на ней столице, являясь частью Русии, - повторял на рубеже XVI—XVII вв. Бароний [Baronius 1598. Р. 3; Ibid. 1602. Р. 542]. В XVII в. такие пояснения становятся почти что прави­лом. Уже упоминавшийся Маржерет писал в 1607 г., что с некоторых пор русских (великорусов) стали по главному городу страны имено­вать московитами, а это, по его словам, столь же нелепо, как всех французов называть парижанами. «Поэтому ошибочно называть их московитами, а не русскими, как делаем не только мы, живущие в отдалении, но и более близкие их соседи» [Маржерет. С. 141]. В сход­ном направлении эволюционировала и научная мысль: Reussen oder Muscawa (Моземан) [Mosemann. S. 235], Moscovitamm vel Russorum (Крамер) [Cramer. P. 2], Russorum sive Moscovitarum (Клуверий) [Cluverius. P. 46] и др. В своем ставшем популярным университетском учебнике Хорн подчеркивал: московиты суть русские, лишь именуе­мые так по названию столицы их государства [Horn 1667. S. 38]. Аль­берт Хайденфельд, автор двух изданий книги, содержавшей описания восточных монархий и Московии (1678, 1680), сообщал о существо­вании разных мнений относительно происхождения имени «москови­ты или ройсы», но одновременно напоминал, что они «суть один и тот же народ, который в древности Птоломей и Плутарх называли роксоланами» [Heidenfeld 1680. S. 370]. О том же писали и польские авторы, например Пясецкий. Он относил Северное Причерноморье к зоне, которая «с древнейших времен всегда была и есть вечным ме­стом проживания сармат или славян, а в особенности руссов или роксолан и мосхов» [Piasecio. P. 56]. Следовательно, в понимании Пясецкого русские суть восточные славяне, лишь делящиеся на две вет­ви — западную (или украинско-белорусскую) и восточную (или соб­ственно русскую, московскую). Обобщая литературу вопроса (в том числе используя сочинения Герберштайна и Хорна), автор статьи «Московия» в «Лексиконе» Хофмана сообщал, что московиты суть славяне, получившие свое наименование по главному городу страны, которая «ныне называется Великая Русь» [Hoffmann 1672. Т. 1. Р. 1054; Ibid. 1683. Т. 2—3. Р. 130]. Своеобразный вердикт вынес в начале XVIII в. Хюбнер. «Каково происхождение московитов?» — спрашивал он и отвечал: «Они называются московитами, но также и русскими» [Hubner 1705. Т. 4. S. 954].

Наметившаяся тенденция отразилась и в классификации славян­ских языков. Если, как мы имели возможность неоднократно наблю­дать, до определенного времени в сочинениях западнославянских и инославянских историков и филологов «русский» язык как язык «западнорусский» (белорусско-украинский) ставился при перечислении в один ряд с языком «московитским», то примерно с середины XVII в. оба эти понятия стали все более отождествляться. Эта тенденция по­лучила завершение в одной из статей «Лексикона» Цедлера (1744): в перечне славянских языков былой терминологической двойственно­сти уже нет. В статье «Языки» сделана примечательная отсылка: «Московитский см. русский язык. Т. 32. С. 1906» [Zedler. Т. 39. С. 437]. В следовавшей далее статье о польском языке сообщалось, что он «имеет одинаковое происхождение с языком московитов, чехов, хор­ватов, мораван, силезцев, кашубов, болгар, расциев и сербов, иллиров и других» [Zedler. Т. 39. С. 438].

Отдадим должное представителям немецкой учености — они вер­но уловили социальные и этнокультурные сдвиги, происходившие в Русском государстве. Не последнюю роль играл при этом и психо­логический фактор — расширение западных границ Русского го­сударства в XVII в., прежде всего за счет включения Левобережной Украины — «Малой Руси». В глазах зарубежных авторов это усилива­ло право Московии быть «Руссией», «страной руссов» (Russland), a вместе с тем — на приоритет в преемственности наследия Киевской Руси. В качестве одного из любопытных примеров, подтверждающих сказанное, сошлемся на трактат Людвига «Новая архонтология». В первом его издании (1646) автор объяснял название Московии по имени ее главного города и писал: «Белая Русь принадлежит моско­витам, а Черная относится к Польше» [Ludwig. S. 357]. Во втором из­дании (1695) к этой характеристике добавлен список «московских ца­рей» (!) от Рюрика, Игоря и Святослава до Петра I и его старшего брата Ивана V [Ludwig. S. 434]. Называть всех правителей от начала Руси «московскими» царями — явный перехлест, пусть и носивший (что, однако, сомнительно) комплиментарный характер. Еще боль­шим перехлестом было обозначение Рюрикова Олега «регентом не­коего принца в Москве», в IX в. отнюдь не существовавшей. Но именно так писал немецкий литератор Иоганн Христиан Вентцель, излагая в руководстве по ораторскому искусству (1711) летописный рассказ о гибели вещего Олега от укуса змеи [Wentzel. S. 769].

Итак, появление экзотопонима «Московия» и экзоэтнонима «мос­ковиты» — признание тождества того и другого с терминами «Россия» и «русские» — приведение самоназвания государства в соответствие с самоназванием проживавшей в нем ветви восточнославянской медиолокальной общности: таковы основные этапы эволюции толкований проблемы у иноземных авторов, писавших на русскую тему. Утвер­дившись со второй половины XVII в. и закрепившись в первые деся­тилетия следующего столетия, эти толкования приобрели необрати­мый характер.

На таком фоне продолжавшееся официальное употребление зару­бежными дипломатами и авторами соответствующих сочинений на­именований «Московия», «Московское государство» становилось все более анахроничным. Не случайно в 1713 г. А. Д. Меншиков требовал от русского посланника в Дании В. Долгорукова предпринять необ­ходимые шаги: «Во всех курантах печатают государство наше Мос­ковским, а не Российским, и того ради извольте у себя сие престеречь, чтоб печатали Российским, о чем и к прочим ко всем дворам писано» [Соловьев С. М. С. 333]. Через несколько десятилетий в од­ном из томов «Лексикона» Цедлера можно было прочитать: «Россия (RuSsland, Rusland, Russia) или Москва, Московия (Moscau, Moscovia)... крупнейшее государство Европы, по бывшему главному городу и резиденции царей имело также название Москва» [Zedler. Bd. 39. S. 1907]. Времена изменились. И теперь в пояснении нуждался не эндотопоним «Россия»/«Руссия», а экзотопоним, каковым страну долгое время называли за ее пределами — «Московия». А вместе с тем «московиты» вновь становились теми, кем были изначально, - русскими.

 

Литература

 

5 - РГАДА. Ф. 381. № 389.

17 - Нижнесаксонский   государственный  архив   (Niedersachsisches   Staatsarchiv). 37 Alt. № 212.

23 - Библиотека Академии наук Литвы (БАНЛ) (Mokslu Akademijos Biblioteka). Отдел рукописей. F. 19. № 11О

 

Биргегорд У. «Справочник» по терминологии Уложения 1649-го года, состав­ленный учителем русского языка XVII века // Russian Linguistics. 1987. Vol. 11.

Боплан Г. Описание Украины / Пер. с франц. СПб., 1832.

Вернадский Г. В. История России: Россия в средние века / Пер. с англ. Тверь; М., 1997. [Т.4].

Травянка Г. Действия презельнои и от начала поляков крвавшой небывалой брани Богдана Хмельницкого гетмана Запорожского с поляки. Клев, 1854.

Губарев Г. В. Казачий словарь-справочник: Ибн Батута — Первый Дон. каз. полк. Сан-Ансельмо (Калифорния), 1968.

Иоасафовская летопись / Под ред. А. А. Зимина. М., 1957.

Ісаєвич Я. Д. Культура и побут міського населения Галичини XVII— XVIII ст. // Народна творчість та етнографія. 1963. № 4.

Кордт В. Материалы по истории русской картографии. Вып. 2: Карты всей России и Западных ее областей до конца XVII в. Киев, 1910.

Крижанич Ю. Собрание сочинений. М., 1891. Вып. 1.

Крижанич Ю. Записка... о миссии в Москву / Предисл. и примеч. П. О. Пир-линга. М., 1901.

Крижанич Ю. Политика / Изд. подгот. В. В. Зеленин, А. Л. Гольдберг. М., 1965.

Курбский А. М. Сочинения. СПб., 1914. Т. 1.

Летопись Самовидца по новооткрытым спискам. Киев, 1878.

Літопис Самовидця / Вид. Я. У. Дзыра. Кит, 1971.

Люцидарская А. А, Старожилы Сибири: Историко-этнографические очерки: XVII—начало XVIII в.: Автореф. дисс. канд. ист. наук. Новосибирск, 1997.

Мальдзіс А. I. На скрыжавані славянскіх традыцый: Літаратура Беларусі пераходнага перыяду. Miнск, 1980.

Наливайко Д. Козацька христианська республіка: Запорозька січ у західно-європейських літературних пам'ятках. Київ, 1992.

Поликарпов-Орлов Ф. П. Лексикон треязычный, сиречь Речений славенских, еллиногреческих и латинских, сокровище из различных древних и но­вых книг собранное и по славенскому алфавиту в чин разположенное. М., 1704.

Полное собрание русских летописей: В 35 т. СПб., Пг.; М., 1911 — 1980.

Попов А. Н. Изборник славенских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакций. М., 1869.

Рогалев А. Ф. Белая Русь и белорусы: В поисках истоков. Гомель, 1994.

Синопсис или краткое собрание от разных летописцев о начале славенороссийскаго народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева. Киев, 1674; 1678; 1681.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1963. Кн. 9.

Срезневский И. И. Материалы для словаря древне-русского языка. СПб., 1903.

Стороженко А. В. С. Ф. Кленович и латинская его поэма «Роксолания». Киев, 1881.

Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979.

Тихомиров М. Н. О происхождении названия «Россия» // Вопросы истории. 1953.  11.

Толочко  О. «Русь» очима  «України: в пошуках самоідентифікації та континуїтету // Другий міжнародний конгрес україністів. Львів, 22—28 серпня 1993 р. Заповіді i повідомлення. Історія. Львів, 1994. Ч. 1.

Толочко П. Русь—Мала Русь—Руський народ у другій половині XIII—XVII ст. // Київська старовина. 1993. № 3.

Указатель к первым осьми томам Полного собрания русских летописей. СПб., 1907. Отд. 2.

Хоник А. Р. «Роксолания», латинская поэма о Руси XVI в. С. Ф. Кленовича // Уч.зап. Кемеровского гос. пед. ин-та: Сб. тр. Кафедры рус. яз, лит. и пед. Кемерово, 1962. Вып. 5.

Шевельов Ю. Назва «Україна» // Збірник Харківського історико-філологічного товариства. Нова серія. Харків, 1995. Т. 5.

Шелухин С. Україна — назва нашої землі з найдавніших часів. Прага, 1936. Репринт: Відпов. П. Пупін. Дрогобич, 1992.

Ширяев Е. Е. Беларусь: Русь Белая, Русь Черная и Литва в картах. Минск, 1991.

Этнаграфія беларусау: гісторыяграфія, этнагенез, этнічная гісторыя / Авт.. В К. Бандарчык, I. У. Чаквін, I. Г. Углік і інш. Мінск 1985.

 

Beauplan G. Description d'Ukranie, qui sont plusieurs provinces du Royaume de Pologne. Ed. 1. Roven, 1650; Ed. 2. 1660.

Bielski M. Kronika wssytkyego swyata. Krakow, 1551; Ed. 2. 1554; Ed. 3. 1564.

Bohorizh A. Arcticae horulae siccisivae de Latino-Carniolana litteratura ad Latinae linguae analogiarn accomodata. Vitembergae, 1584.

Cluverius Ph. Germania antiqua. Guelferbyt, 1663.

Cramer L. Religie Moscovitica. Riga, 1661.

Cromer M. De origine et rebus gestis Polonorum libri XXX. Basiliae, 1568

Cureus J. Schlesische general Chronica. Frankfurt, 1585.

Heidenfeld A.   Asiatischer   Schauplatz,   das   ist   Ausführliche   Beschreibung der Türkischen, Persianischen, Moscovitischen und Chinischen Beherrscheren...Frankfurt, 1678.

Hoffmann J. J. Lexicon universale historico-geographico-chronologico-poetico-philologium. Basiliae, 1677-1683. T. 1-4.

Hübner J. Kurße Fragen aus der neuen und alten Geographie. Aufl. 6. Leipzig, 1696.

Hübner J. Kurtze Fragen aus der Politischen Historia. Leipzig, 1704—1705. Bd. 4, 6.

Hübner J. Vollständige Geographie. Aufl. 4. Hamburg, 1743. Bd. 2.

Juncker Chr. Curieuser Geschichts-Calender, darinnen die merckwürdigsten Geschichte des Groß-Fürstenthums Rußlandes oder Moßkoviens von Anno 840. an bis 1697... vorgestellt. Leipzig, 1697.

Kadic A. Krizanic's Memorandum // Jahrbücher für Geschichte Osteuropa. Neue Folge, 1964.

Kappeler A. Kleine Geschichte der Ukraine. München, 1994.

Ludwig G. J. Newe Archontologia cosmica. Frankfurt, 1646; 1695.

Magnus O. Historia de gentibus septentrionalibus. Romae, 1555.

Melanchtonus P. Neuwe vollkommene Chronica. Anfenglichs unterm Namen Johan Carionis auffs kurßest verfast. Frankfurt, 1566.

Mercator G. Atlas sive Cosmographicae meditationis. Duisburg, 1596.

Mosemanus H. Geographia historica. Ed. 3. Schmalkalden, 1616. Bd. 1.

Neugebauer S. Moscovia hoc est de origine, situ, regionibus, moribus, religione ac Republica Moscoviae commentaribus. Gedani, 1612.

Pessina de Czechorod T. Prodromus moravographiae, to gest Predchudce moravopisü. Litomysl, 1663.

Pessina de Czechorod T, Mars Moravicus sive bella horrida et cruente. Pragae, 1677.

Piasecio P. Chronica gestorum in Europa singularium. Cracoviae, 1645.

Prytz A. I. These de quaestione, utrum Muschovitae sint christiani. Holmiae, 1620.

Schulthes E. Synopsis geographie. Tübingen, 1650. Bd. 1.

Schmidt Chr. Das Bild des «Rutheni» bei Heinrich von Lettland // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. 1995. N 4.

Stryjkowski M. Kronika polska, litewska, zmodska i wszystkiej Rusi. Krolewec, 1582

Thuan J. A. Historiarum superioris seculi operum pars prima.  Francofurti,  1614.

Ulfeld J. Hodoeporicon Ruthenicorum. Francofurti, 1608.

Weleslawin D. A. Kronyka Mozkewskä. Dwogj cesta do Mozkwy, gedna z Wjdne, druha z Prahy. Z gazyka latinskeho w czesky prelozeno od M. Hosia. Praha 1590.

Wentzel J. Chr. Historische Redner, worinnen aus allen Theilen der historischen Fragen Herrn Johann Hübners... die merckwürdigsten Begebenheiten gezogen und zum oratorischen Gebrauch appliciret worden. Leipzig, 1711.

Zedler J. H. (Hg.). Großes vollständiges Universal-Lexicon aller Wissenschaften und Künste. Leipzig; Halle, 1732-1750. 68 Bdd.

Zeiller M. Änderte Beschreibung des Königreichs Polen und Großherzogthumbs Lithavuen. Ulm, 1657.

 

Цитируется по А.С.Мыльников. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы. Представления об этнической номинации и этничности XVI- XVIII веков, СПб, 1999. Текст отсканирован автором сайта.