Восточные славяне в ХVIIVII веках: этническое развитие и культурное взаимодействие

 

Материалы «круглого стола»

 

(окончание)

 

О.А. Остапчук: Я попытаюсь охарактеризовать в самых общих чертах динамику языковой ситуации на этнической территории восточного славянства, опираясь на работы Б.А. Успенского, В.М. Живова, Н.И. Толстого и других специалистов по исто­рии языка. XVII-XVIII века представляются переломным периодом в культурно-языковом процессе в данном ареале. Именно в это время происходит перестройка всей системы отношений языков в коммуникативном пространстве, вычленяются национальные культурно-языковые сообщества. При этом чрезвычайно важным оказывается взаимодействие языковых, культурных и этнических факторов, способ­ность к взаимному заимствованию и восприятию опыта культурной коммуникации, выработанному в Киеве, Москве и Вильне.

Предпосылки тех кардинальных изменений в культурно-языковой сфере, которые происходят в XVIII в., закладываются гораздо раньше. Особое значение имело формирование з течение XIV—XVI вв. на территории Западной Руси специфического культурного идиома - так называемого "казенного" языка, приобретшего статус офи­циального в Великом княжестве Литовском. Именно на этом "руськом" или "простом" (как его называют сами авторы памятников) языке написан Вислицкий статут 1347 г.. судебник князя Казимира 1468 г., Литовский статут в изданиях 1529, 1566, 1568 гг. Тем самым был создан чрезвычайно важный прецедент использования языка, не освящен­ного культурной традицией, в сфере высших коммуникативных функций и заложены предпосылки перестройки функциональных границ внутри коммуникативного про­странства. К XVII в. "казенный" язык благодаря насыщению местными элементами трансформируется в "просту мову" в ее староукраинском и старобелорусском вариантах, которая постепенно завоевывает все более прочные позиции в сфере куль­туры, в частности, благодаря развитию полемической литературы (после провоз­глашения унии). Появляются первые переводные словари с толкованием "темных", "непонятных" церковнославянских слов на "простой" язык, положившие начало коди­фикации формирующегося книжного языка. Расширение функциональной сферы, обслуживаемой "простым" языком, включение в нее традиционных для церковнославянского функций языка проповеди, культуры, науки в целом изменило коммуникативную ситуацию. В результате к XVII в. на украинских землях мы приход к полилингвизму. При этом границы культурной и коммуникативной компетенции языков являются довольно подвижными: весьма часто даже внутри одного и того ж памятника обнаруживаются фрагменты, написанные на разных языках.

Культурный опыт многоязычия, выработанный на украинско-белорусских землях был в дальнейшем переосмыслен на почве собственно великорусской (московской), где, в свою очередь, языковая ситуация формируется в условиях диглоссии с довольно четким противопоставлением церковнославянского и "народного" языков. Главное, что принесли с собой в Москву киевские книжники, это феномен "простого" языка, Однако этот новый элемент языкового сознания был сразу же ограничен в своем функционировании. Появляется стремление к "очищению" церковнославянского языка от местных особенностей - как великорусских, так и украинско-белорусских, что признается необходимым условием сохранения за церковнославянским языком "высшего" регистра культурных функций (богослужение, гомилетика, наука, образо­вание). Именно этим стремлением к чистоте нормы можно объяснить появление петровского указа 1720 г., предписывающего строго следить за тем, чтобы "никакой розни" в языке церковных книг не наблюдалось вне зависимости от места их печа­тания. "Гибридный" церковнославянский язык предназначается для обслуживания функций "среднего" регистра (полемическая литература, светские произведения, драматургия высоких жанров). Наконец, "простой" язык оказывается закрепленным за сферой делопроизводства и проникает в низшие литературные жанры.

Русский литературный язык, формирующийся в XVIII в., развивается по линии насыщения "чуждого" (южнославянского в своей основе) церковнославянского языка элементами живого разговорного языка, затем генетически разнородные лексические элементы закрепляются за разными стилями и жанрами коммуникации. "Проста мова" в ее староукраинском варианте в XVIII в. развивается также по линии макси­мального включения внешних элементов, но одновременно и нивелировки генетиче­ских и стилистических различий. В результате из-за обилия латинизмов, полонизмов и церковнославянизмов она постепенно превращается в макаронический язык (один из ярких примеров - язык Григория Сковороды) и выходит из употребления.

Формирование национальных литературных языков, происходящее в разных фор­мах в течение XVIII в. на великорусских, украинских и белорусских землях, совре­менниками воспринимается лишь как одна из возможностей развития системы куль­турной коммуникации. Именно в это время появляется идея создания общеславян­ского литературного языка, впервые сформулированная при дворе Алексея Михайло­вича хорватом Юрием Крижаничем и поддержанная целым рядом ученых (Симеон Полоцкий, Епифаний Славинецкий). В стремлении противодействовать развитию дробных (а значит, более слабых) национальных культурно-языковых сообществ предполагалось создать новый язык культуры, способный выступить в качестве базы единения всех славян, заменить собой на новом этапе церковнославянский язык. Этот проект не был реализован, но мысль о славянской взаимности как основе создания культурного идиома нового типа возрождается в XIX в. то в форме концепций обще­славянского литературного языка, то в виде идей региональных литературных язы­ков, как, например, "иллирийского", разрабатываемого Л. Гаем для хорватов, сербов и словенцев. Своего рода "общевосточнославянским" литературным языком провоз­глашается в это время и русский язык, что для целого ряда ученых и политиков исключает саму возможность развития особых "малорусского" и белорусского лите­ратурных языков.

Тем не менее в XVIII в. побеждает именно концепция национальных литературных языков. В восточнославянском ареале она реализуется на базе взаимодействия мос­ковской, киевской и виленской культурно-языковых традиций. Особенно продуктив­ной оказывается идея "простого" языка, возникшая в XVI в. на украинско-белорусских землях, которая в XVII-XVIII вв. дала толчок развитию русского литературного языка, а в XIX в. трансформировалась в категорию "живого народного" языка, ставшего основой современных украинского и белорусского литературных языков.

 

Е.Е. Левкиевская: XVII и XVIII века действительно были чрезвычайно сложны и насыщены языковыми процессами и явлениями на восточнославянской территории. Если XVII в. можно считать своеобразным финалом языковой ситуации XIV, XV, XVI вв., то XVIII в. для всех восточных славян представляет собой своего рода апробацию совершенно иной языковой ситуации, которая затем приведет к образова­нию литературных языков нового типа. Языки нового типа - и в этом их принци­пиальная особенность — обладают такими свойствами, как полифункциональность, общезначимость для всех слоев населения, кодифицированность, дифференциация стилистических средств. Совокупность перечисленных признаков была невозможна до наступления XVIII в.

Однако обратимся прежде к XVII в. Во-первых, тогда функционировал церковно­славянский язык, причем в разных его изводах. Для простоты будем говорить о версиях церковнославянского языка Московской Руси и церковнославянского языка Юго-Западной Руси. Каждая из них обладала своими весьма значительными особен­ностями. Во-вторых, существовали определенного рода языковые регистры или сред­ства, которые обслуживали деловую сферу - канцелярские языки. Для Юго-Западной Руси таковым являлся канцелярский язык Великого княжества Литовского, впослед­ствии, как уже говорилось, переросший в "просту мову" или "руську мову", как ее еще называли. Постепенно расширяя свои функции, последняя превратилась со временем в почти полноценный литературный язык. Для Московской Руси такую же роль играл приказной язык. В-третьих, существовало просторечие, которое основывалось на тех или иных диалектах либо на местном городском койне. Таким образом, и на Юго-Западе Восточной Славии, и в Московской Руси существовали три крупных языковых регистра. Конечно, я несколько "огрубляю" ситуацию, потому что существовали и более мелкие деления, но нам важно наметить общие тенденции.

Несмотря на такое, казалось бы, сходство, ситуация в двух регионах была весьма несхожей, если не сказать абсолютно различной. В чем это различие проявлялось? Прежде всего, во взаимодействиях между церковнославянским языком и канцеляр­ской "простой мовой", в одном случае, и приказным языком, во втором. В Юго-Западной Руси над кодификацией "простой мовы" трудились такие крупные украин­ские грамматисты XVII в., как Иван Ужевич - автор грамматики 1643 г. или Памва Берында - составитель словаря 1627 г. На определенном этапе "проста мова" начи­нает фактически вытеснять церковнославянский язык и выполнять его функции. В определенной степени она становится также церковным языком, потому что на нее начинают переводиться и церковные тексты: вспомним знаменитое Пересопницкое евангелие 1551-1556 гг. и очень многие случаи, когда православные священники были вынуждены заказывать переводы или на польский язык, или на "просту мову" с церковнославянского языка, который они не понимали. Этим же вызывались и появившиеся в то время указания, чтобы во время богослужения на "простой мове" не изъясняться, а "словенским языком глаголить". "Проста мова" постепенно стала фактически обретать функции языка художественной прозы, потому что вся школь­ная драма, все бурлески и многие другие художественные тексты, собственно говоря, обслуживались именно ею.

Нужно сказать еще о значительном влиянии польского языка: "проста мова" становится все более и более гибридным языком, вбирающим в себя огромные пласты польской лексики, практически приобретя к концу XVII в. черты макарони­ческого языка. Известны многочисленные тексты, в которых не только отдельные польские слова, но целые огромные фрагменты написаны кириллицей. Однако главная особенность Юго-Западной Руси заключается в том, что соотношение между церковнославянским языком как сакральным и "простой мовой" как литературным языком очень сильно напоминает соотношение, которое сложилось в Польше между польским языком и латынью. Для носителей языка XVII в. эта параллель была очевидной, и очень многие составители словарей и грамматик неоднократно обращали на нее внимание.

В Московской Руси высокая сакральность церковнославянского языка (о чем писал Б.А. Успенский) не позволяла использовать его в качестве ученого языка в широкой степени. На нем нельзя было говорить, на него нельзя было переводить светские тексты. Во второй половине XVII в. ситуация принципиально меняется благодаря явлению, условно названному "третьим южнославянским влиянием", которое в действительности никаким южнославянским влиянием не было и заключалось в сильнейшем воздействии церковнославянского языка Юго-Западной Руси на церковнославянский язык Московской Руси. В никоновскую эпоху началась "книжная справа" в Москве, которая официально производилась с греческих подлинников богослужебных книг, но на деле, как показал Успенский в своих работах, образцами выступали богослужебные книги Юго-Западной Руси, в свое время "справлявшиеся" по греческим. Таким образом, на церковнославянский язык Московской Руси был перенесен юго-западный извод церковнославянского языка. При этом изначальный извод! церковнославянского языка Московской Руси продолжал сохраняться в старообрядческой литературе. Что еще важнее для характеристики этого влияния, были привнесены не только какие-то грамматические или лексические особенности другого извода - в языковую ситуацию Московской Руси привносилась новая философия отношения к языку. Церковнославянский язык перестал восприниматься как некая сакральная недвижимая сущность, которая не должна никоим образом изменяться, и он стал и здесь превращаться в один из ученых языков. В Московской Руси стали предприниматься попытки создания чего-то подобного "простой мове". Стали писаться тексты на гибридном церковнославянском языке, как его называет В.М. Живов, что свидетельствует о стремлении к созданию кодифицированной разговорной рус­ской речи с определенными наиболее яркими, маркированными элементами церков­нославянского языка. Это было явное подражание языковой ситуации Юго-Западной Руси, хотя и не имевшее такого успеха, какой выпал на долю "простой мовы".

XVIII век привнес на московскую почву совершенно иные веянья - прежде всего влияние западных литератур, западных языков. В связи с петровской реформой языка было резко ослаблено влияние юго-западной языковой традиции. Философия языка начала разрабатываться под влиянием французских грамматик и западноевропей­ского языкового мышления, о чем свидетельствуют идеи раннего Тредиаковского, а во второй половине XVIII в. - идеи карамзинистов с их ориентацией на французскую речь, с кальками целых французских синтаксических конструкций, переносимых на русскую почву. Результатом этого процесса явилось создание литературного русского языка нового типа в первой трети XIX в.

Происходившие в языках изменения сопровождались яростными языковыми диспу­тами сторонников большей строгости церковнославянского языка с теми, кто считал, что он должен стать одним из ученых языков, обслуживающих образованные слои общества. Все это, конечно, имело и очень сильный религиозный оттенок, особенно в Московской Руси, где попытки секуляризации церковнославянского языка воспри­нимались как прямое поругание святынь.

 

Н.Н. Запольская: Лингвистические темы, которые мы затронули, имеют давнюю исследовательскую традицию, однако остаются дискуссионными из-за сложности самого языкового материала, недостаточно адекватного его осмысления и термино­логической неопределенности. В этой связи представляется необходимым четко сфор­мулировать основные проблемы, возникающие при исследовании языковой ситуации Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, и найти пути их решения. Насущной задачей лингвистических исследований является определение структурно-функционального статуса литературного языка, противопоставленного языку церков­нославянскому, с предварительным содержательным и терминологическим отделе­нием данного литературного языка от языка делового.

Канцелярский язык Великого княжества Литовского, базировавшийся на восточнославянской языковой основе, получил официальное закрепление своего статуса официальное наименование "руский язык" в Литовском статуте 1566 г.: "а писар земскии по руску маєтъ литэрами и словы рускими вси листы и позвы писати, а не иншыми языком и словы". Необходимость в определении "рускии язык" появилась именно в преддверии Люблинской унии 1569 г., когда возник вопрос, каким быть языку государственных органов - "власным, прирожоным" или польским. Таким образом, в Литовском статуте "рускии язык" был противопоставлен польскому языку как "свой" язык делопроизводства "чужому" языку. Таким образом очевидно, что официальный статус делового языка исключает применение к нему определения "простой" и тем самым применения терминологической модели "проста мова", что подчеркивается в статье В. Мякишева «"Мовы" Великого княжества Литовского в единстве своих противоположностей» (2000).

Первый опыт литературного языка, противопоставленного церковнославянскому языку, был явлен в начале XVI в. в Библии Ф. Скорины. Только начиная с 50-х годов XVI в. библейские тексты на новом литературном языке, определяемом самими книжниками как "рускии язык" ("рускаа рєч, мова"), стали появляться в украинских я белорусских землях: Пересопницкое евангелие 1556-1560 гг. ("мова рускаа"), Жито­мирское евангелие 1571 г., Евангелие В. Негалевского 1581 г. ("рєч рускаа"), Летковское евангелие 1595 г., Евангелие В. Тяпинского 1570 г. ("власный єзикъ роуский").

Функциональный статус литературного языка данных текстов можно адекватно определить в контексте общеевропейской концептуальной оппозиции "классических" языков, как языков искусственных, рациональных, универсальных, и "простых" язы­ков, как языков природных, иррациональных, дифференцированных. Условием воз­можности достижения "простыми" языками статуса литературных языков являлось понимание "простоты" как универсального этапа развития языков, что позволяло рассматривать языки в координатах своеобразной "исторической преемственности": древнееврейский язык - греческий язык - латинский язык - новоевропейские языки. Соответственно, для языковой ситуации Великого княжества Литовского и Речи Посполитой была актуальна "параллель исторической преемственности": латинский язык - польский язык = словенский язык - "рускии язык". Признаком легитима­ции "простых" литературных языков считалось обретение ими функционального "достоинства" (dignitas), выраженного в употреблении в конфессиональных текстах. Функционирование "простых" языков, приводившее к установлению функциональ­ного тождества между lingua litterata и lingua rustica и, следовательно, между homo litteratus и homo rusticus, было мотивировано гуманистическим принципом доступности наук и просвещения и детерминировано распространением Реформационного движения, требовавшего понятности Божественного Откровения. Релевантная для "простых" языков установка на "понятность" должна была реализоваться и в "руском языкє", о чем свидетельствовали сами переводчики библейских текстов в своих предисловиях и послесловиях. Так, основной причиной, побудившей Ф. Скорину перевести Библию на "рускии язык", являлась достигаемая этим понятность библей­ских текстов: "понєжє нєтолико Докторовє алюди вчєные внихъ разумєютъ. Но всякии чєловєк простыи ипосполитыи чтучи их или слухаючи можєть поразумєти что єсть потрєбно кдушному спасєнию єго...". Равным образом переводчик Пересопницкого евангелия перевел "изъ языка блъгарского на мову роускую …для лєпшого вырозумлєня людоу хрстіанского посполитого". В. Тяпинский представил евангельский текст на двух языках - церковнославянском и "власном єзике роуском ...для лєпшого разуму". В. Негалевский перевел евангелие на "рєч рускую" для тех, "которыє писма полского читати не умеют, а языка словенского, читаючи писмом рускимъ, выкладу з словъ єго нє розумєют". Таким образом, переводчики мыслили литературный "рускии язык" как равнофункциональный новоевропейским литературным языкам, прежде всего чешскому и польскому, т.е. как "простой" язык, что мотивирует применение именно к данному языку терминологической модели "проста мова". Появление самой терминологической модели "проста мова" обычно связывают с наименованием языка, данным Г. Ходкевичем, замыслившим сначала издать Учительное евангелие не на церковнославянском языке, а "прєложити на просту молву ... вырозумлънія ради простых людей".

Рассмотрение "руского языка" в общеевропейском языковом контексте позволяет определить и его структурный статус, поскольку структурное "достоинство" дости­галось либо посредством формально-семантической элиминации "классического языка, либо посредством формально-семантической трансляции обретшего "достоинство" "простого" языка. При этом действие механизма формально-семантической трансляции приводило к максимальной языковой гибридности: если язык-образец "поддерживал" исходную книжную "классическую" форму, то она становилась нормативным элементом, если "поддержка" реализовалась в некнижной форме, то она становилась достоянием нового литературного языка, при невозможности "поддерж­ки" нормативным элементом являлась форма самого языка-образца, что приводило к синтезу книжных и некнижных, "своих" и "чужих" языковых элементов. Формаль­ное различие манифестаций "руского языка" было обусловлено действиями разных порождающих механизмов (механизм элиминации или механизм трансляции), разны­ми языками-образцами (чешский или польский), разными некнижными языками (украинский или белорусский).

Из всего вышесказанного следует, что в настоящее время возможно и необходимо провести структурно-функциональный анализ, по крайней мере, всех доступных для исследования библейских текстов на "руском языке", чтобы получить полную языковую информацию и тем самым адекватное представление об этом типе литературного языка.

 

Б.Н. Флоря: Из ряда выступлений складывается впечатление, что выступающие склонны к негативному ответу на вопрос, существует ли какая-либо взаимосвязь между рядом явлений, отразивших довольно значительные этнические изменения, и весьма интенсивным взаимодействием культур в Восточной части Европы. Полу­чается, что существовало взаимодействие культур, которые имели не знающее границ надэтническое содержание и распространялись в разных странах независимо от силь­ных военных, политических и религиозных конфликтов между ними. Между тем в рассматриваемый период этнические изменения в Восточной Европе были как раз тесно связаны с рядом острых, в том числе идеологических, конфликтов, и взаимо­действие культур также имело определенное отношение к этим конфликтам, в свою очередь как-то влияло на этнические изменения.

То же самое относится и к очень содержательным выступлениям наших лингви­стов: они не дали ответа на вопрос о связи между эволюцией языковых явлений и этническими изменениями. "Проста мова" - это украинский язык или белорусский язык, или общий язык всех восточных славян Речи Посполитой? Такой вопрос неизбежно возникает, как только мы начинаем говорить об этнических проблемах. Скорее всего, речь должна идти о третьем из перечисленных вариантов. Тогда языковая ситуация находилась бы в полном согласии с теми данными исторических источников, которые свидетельствуют о том, что восточные славяне на территории Речи Посполитой считали себя в течение очень длительного времени одним народом: соответственно, у них был общий литературный язык.

С точки зрения истории культуры исключительно важно было бы выяснить, какой была сфера действия литературного языка западной части восточного славянства в XVIII в. я как она соотносилась со сферой действия русского языка на терри­тории Левобережной Украины. Это могло бы дать ответ на целый ряд обсуждаемых проблем. Никто не навязывает ответа на вопрос, обозначенный в названии "круглого стола", он может быть отрицательным, но все-таки наша задача искать его.

 

О.А. Остапчук: Определение лингвистической природы "простой мовы" до сих пор остается предметом споров. Дело в том, что одни и те же памятники письменности XIV-XVI вв. украинские лингвисты характеризуют как староукраинское, в то время как белорусские специалисты относят их к старобелорусским. Существует и компро­миссная точка зрения, согласно которой "проста мова" ("руська мова") признается общим литературным языком Западной Руси, по крайней мере для XIV-XV вв. (в частности, см. книгу В.М. Русановского "Історія української литературної мови", изданную в 2001 г., с обширной библиографией вопроса). В советском языкознании существовал особый термин - "западнорусский язык" для обозначения официального языка Великого княжества Литовского, однако он постепенно выходит из употребления, в том числе из-за неприятия его современной украинской и белорусской лингвистикой.

В зависимости от места написания памятника в "простой мове" могло увеличи­ваться либо число украинских черт, либо количество белорусизмов, что проявлялось я на уровне лексики, и на уровне грамматики и синтаксиса, в частности, в характерных ошибках. Однако сложность определения лингвистической природы памятников XV-XVI вв. заключается главным образом в том, что зачастую язык-источник уста­новить практически невозможно в силу близости старобелорусского и староукраин­ского книжных языков, на что неоднократно указывали Б.А. Успенский, В.М. Живов, В. К. Журавлев, Н.И. Толстой и многие другие видные специалисты по истории языка. Не следует забывать и о том. что даже для периода XVIII в.. а тем более для предшествующей эпохи говорить о собственно литературном языке не приходится, поскольку языки книжности, как "староукраинский", так и "старобелорусский", не обладали достаточной кодифицированностью, демонстрируя неустойчивость язы­ковой нормы на всех уровнях и разную степень близости к церковнославянскому языку в конкретных текстах. Так, для XVII в., мы вправе охарактеризовать произ­ведение Иоаникия Галятовского или Ивана Вишенского как примеры староукраин­ской литературы, в то время как Лазарь Баранович или Епифаний Славинецкий вполне вписываются в канон церковнославянской литературы.

Вопрос о взаимодействии этнического и культурно-языкового факторов для перио­да XVІІ-XVIІ вв. оказывается довольно сложным. Мы вполне можем установить этническое происхождение авторов, стоявших у истоков московской (шире - велико­русской) книжной культуры. Очевидно, что киевские книжники были в Москве не просто желанными гостями, их принимали как "своих", а "западнорусские" произ­ведения становились образцами для развития собственных литературных жанров. Так воспринимались произведения Дмитрия Ростовского, Иоаникия Галятовского, Инно­кентия Гизеля, Симеона Полоцкого, Епифания Славинецкого. Феофана Прокоповича и других выходцев из украинских и белорусских земель. Под влиянием киевского и виленского культурного опыта в Москве развивалось силлабическое стихосложение, формировалась драма как отдельный род литературы, создавалась гомилетическая литература. Другое дело, что вхождение воспитанников Киево-Могилянской Акаде­мии в московскую культурно-языковую среду могло протекать по-разному в зависи­мости от характера языкового сознания киевлян, от того, воспринимали ли они принесенный из Киева книжный язык как отличный от бытующего в Москве или считали себя представителями единого "культурного класса", носителями общей культуры и общего языка культуры - церковнославянского.

Так, "Лексикон славеноросский" Памвы Берынды (1627 г.) - двуязычный словарь с толкованием церковнославянских слов на "просту мову", изданный в Киеве, поль­зовался огромной популярностью на всем восточнославянском культурном простран­стве и неоднократно переиздавался, явившись образцом для создания собственно русских (великорусских) азбуковников XVIII в. Еще один яркий и хорошо известный пример культурного взаимодействия - грамматика Мелетия Смотрицкого (1619 г.), остававшаяся в течение ХУП-ХУШ вв. основным учебником церковнославянского языка и оказавшая влияние на орфографию и грамматическую терминологию всех восточных славян, подобно тому как "Синопсис" Иннокентия Гизеля (1674) вплоть до начала XIX в. использовался в качестве учебника истории на великорусских,  украинских и белорусских землях.

Для периода XVІ-XVIІ вв. и даже XVIII в. взаимодействие восточнославянских языков действительно довольно слабо связано с собственно этническими процессами. Этническая принадлежность автора книги, как и место ее издания, являлись факторами второстепенными, гораздо важнее были принадлежность к единому культурному пространству и осознание этого единства. Другое дело, что уже в XIX в. в условиях формирования национальных идеологий предпринимались активные попытки переосмысления опыта предшествующих эпох в области книжной культуры и языка.   

Что касается сформулированного Н.С. Трубецким тезиса об "украинизации" русской культуры в XVII—XVIII вв., то следует отметить один важный момент. Разумеет­ся, нельзя отрицать ни роли Киево-Могилянской Академии в развитии культуры и образования на восточнославянских землях, ни факта активной культурной эмиграции; из Киева в Москву, ни того обстоятельства, что "славянороссийский" книжный язык петровской эпохи во многом опирался на церковнославянский язык в его киевской редакции. Однако в плане лингвистическом гораздо более важным, чем "украи­низация" книжного языка, является формирование нового типа языкового сознания. Заимствовался прежде всего образ частично десакрализованного церковнославян­ского языка, который наделялся возможностью выполнять целый ряд функций, не­связанных непосредственно с богослужением. Заимствовалась и категория "простого языка" как особого идиома в системе коммуникативного пространства. Если конкрет­ные слова, имеющие характерные фонетико-орфографические или грамматические признаки принадлежности к книжному староукраинскому или старобелорусскому языкам, чаще всего "вымарывались" из текста, то сам подход к распределению функций языков, установлению новой их иерархии утвердился в русской книжной культуре в первую очередь под киевским, "украинским" влиянием. Именно в смысле заимствования моделей и принципов организации коммуникативного и культурного пространства, а не в этническом смысле и можно говорить, вслед за Н.С. Трубецким, об "украинизации" русской культуры.

 

Л.Е. Горизонтов: Можно ли считать, что у лингвистических терминов "староукраинский" и "старобелорусский", вопреки их звучанию, нет столь жесткой этниче­ской привязки, а понятие "западнорусского" языка выходит сейчас из употребления без веских научных к тому оснований?

 

О.А. Остапчук: И да, и нет. Термины "староукраинский" и "старобелорусский", используемые для обозначения раннего периода в истории соответствующих литера­турных языков, как раз четко этнически ориентированы. Правда, как уже отмеча­лось, для XIV-XV вв. разграничить староукраинские и старобелорусские памятники порой фактически невозможно, для этого требуется учет не только лингвистических, но и экстралингвистических характеристик (происхождение автора, место создания памятника). Для XVII в. таких сомнений уже не возникает. Термин "западнорусский" избавляет от необходимости более дробного этнического деления, но в результате его употребления складывается ошибочное представление о существовании некоего общего языка - предшественника позднейших украинского и белорусского. Так что вытеснение данного термина из научного оборота нельзя объяснить только очевид­ными конъюнктурными соображениями.

 

Ю.А. Лабынцев: Наши лингвисты говорили о традиции более что ли византийской. Кстати, в кругу восточнославянских православных, если говорить о функции языка сакрального, его роль выполняет в данное время не только церковнославянский, но и греческий, причем он очень активно начинает использоваться даже не в православной среде, а в униатской. Развивался ли язык в XVIII в. и как? Источников довольно много, просто в руки лингвистов по тем или иным причинам они почти не попадали. Советую обратить внимание на наследие местных, в основном базилианских (василианских) школ. Это трудно читаемые рукописи. Если говорить о канцелярских языках, то в униатской среде Белоруссии выработались очень любопытные, практи­ки не изучавшиеся их вариации, в них и латинский язык, и польский, и "проста мова". Л.И. Сазонова нам это продемонстрировала. Причем опять-таки, канцеляр­ские, школярские, преподавательско-дидактические писания - это массовый источник, ценный для изучения этнического развития и украинского, и белорусского. Здесь много противоречий. Если вы пойдете по некоей хронико-доктринальной линии, начав, скажем, с Замойского собора, это будет один вариант, если же по линии чисто лингвистической - другой. Язык польский в этих восточнославянских канцелярских берегах особенный, "окраинный", "кресовый". Он получил здесь свое особое разви­тие. Возникают и вовсе почти фантастические лингвистические формы, самая яркая - сусцептная. При изучении таких языков очень важна локализация. Нельзя говорить об Украине вообще, так же как нельзя говорить вообще о Белоруссии (например, Карпаты).

 

Б.Н. Флоря: Несколько слов об источниках. Мне пришлось заниматься сообще­ниями первой половины XVII в. купцов, лазутчиков и перебежчиков из Белоруссии в Московское государство. Обнаружились очень интересные материалы, например, об отношении местного населения к украинскому казачеству, восприятии того, что происходило на Украине, об отношении к унии, религиозной политике Речи Посполитой и т.д. Причем этот поток материалов не прерывается с началом восстания Хмельницкого и после Андрусовского мира возобновляется вновь. Для последней трети XVII в. его исследование может дать много важных конкретно-исторических сведений о настроениях населения Украины и Белоруссии, отношении к внутри­политическим, межгосударственным и религиозным конфликтам.

 

Л.Л. Щавинская: В изучении этноконфессиональной и этнокультурной ситуации XVIII в. неоценимую помощь могут оказать данные, содержащиеся в приходских метрических книгах. Это массовый источник, фиксирующий основные экзистен­циальные события человеческой жизни: рождение, брак, смерть. В книги заносится факт крещения, вероисповедание родителей, семейное положение и т.д.

И здесь со всей очевидностью встает вопрос об использовании новейших инфор­мационных технологий. В данной области ученые постсоветских стран, в частности Белоруссии, не отстают от своих западных коллег, а кое в чем даже их опережают. Особо следует упомянуть о специальных "историко-информационных" подразделе­ниях нескольких университетов Белоруссии и Белорусском научно-исследовательском центре электронной документации (руководитель - В.Л. Носевич), занимающихся разработкой подобных методов, преимущественно на местном материале.

Новейшие методы могут быть сгруппированы в несколько больших блоков: базы данных, обработка графической информации (в том числе карт), статистические методы, математическое моделирование исторических процессов. Применению этих методов предшествует разработка соответствующей концептуальной модели, опре­деление и описание предметной области исследования, выявление и оценка информа­ционного потенциала разного типа источников. Существенно и корректное использо­вание полученных с их помощью результатов. С другой стороны, важнейшим этапом такого исследования является формализация содержательной задачи, переход от построения концептуальной модели к математической. Необходимо иметь специаль­ные навыки работы и знания о существующих программных ресурсах. Формируется новая исследовательская информационная культура.

 

Ю.А. Лабынцев: Источники по XVIII в. - огромный и в значительной своей части до сих пор еще не разобранный материал. Отсутствие адекватных методов заставило даже таких крупнейших знатоков архивных богатств, как профессор М.И. Коялович (1828-1891) и епископ Э. Ликовский (1836-1915), отказаться от работы с ними.

 

М.А. Робинсон: Налицо большая сложность и недостаточная разработанное заявленной на "круглом столе" проблематики. Безусловно, было бы полезно привлечь к совместной работе также ученых Украины и Белоруссии, что, однако, совершенно не мешает нам самостоятельно "посмотреть" на проблему и из Москвы. Мне кажется абсолютно необходимым содружество всех гуманитарных наук. Невозможно разорвать язык, культуру и историю, а исследования без учета достижений смежных дисциплин приводят к возникновению теорий, иногда внешне стройных, но совершенно неверных по своей сути.

 

Л.Е. Горизонтов: Будем подводить итоги состоявшегося обсуждения. Все мы свидетели сложной историографической ситуации, в которой различимы всевозможные по времени и месту происхождения напластования - в одних случаях взаимно конфронтационные, в иных "комплиментарные". Сложно не попасть в заданный фарватер с присущими ему политическими акцентами и даже сакрализацией истории, своими идеологемами и мифологемами, но этого участники "круглого стола", как мне кажется, стремились избежать. Вовсе не будет преувеличением сказать, что в современном славяноведении очень немного проблемных узлов столь же масштабных, острых и запутанных - не в последнюю очередь в силу еще недостаточной научной разработки.

В ходе обсуждения мы могли убедиться, что конфессиональный фактор выступает связующим звеном между этническими и культурными феноменами, тогда как изображение высокой культуры изучаемого периода сквозь призму этничности ведет к неоправданной модернизации прошлого. Яркий тому пример - так называемая; украинизация русской культуры.

Вместе с тем необходимо помнить о том, что в исторической действительности: ключевая роль принадлежит этносоциальным структурам. Закономерно оказавшиеся в центре нашего внимания элиты как носители высокой культуры наиболее воспри­имчивы к переменам государственно-политического климата. В этом смысле хуже освещенным остался XVIII в., в особенности ассимиляционные процессы, происходившие в результате "собирания русских земель" под сенью Российской империи.

Возможность синтеза открывает также предлагаемый культурологией цивилизационный подход. Нацеливая на изучение великорусско-западнорусско-польского культурного пространства, он позволяет преодолеть ограниченность, свойственную концепциям общерусской культуры и Центрально-Восточной Европы.

Однако признание большого значения христианских, общеевропейских ценностей вовсе не снимает актуальности изучения исторической эволюции этнического самосознания. В этой сфере одними элитами ограничиться нельзя и важен учет регио­нальной неоднородности. Мы практически пришли к необходимости продолжения работы, которая в данном направлении в течение длительного времени велась Отде­лом истории средних веков Института славяноведения РАН.

Чрезвычайно важным показателем как этнических, так и культуро-творческих сдвигов служит языковая ситуация. Лишь с учетом материала всего восточного сла­вянства прослеживаются судьбы церковнославянского языка, долгое время выполняв­шего "общерусские" функции. В изучении XVІІ-XVIІІ вв. много сделано лингвистиче­ской наукой, которая, надо признать, в осмыслении механизмов и реконструкции процессов продвинулась заметно дальше историков. Но и у историков, как показало обсуждение, есть к лингвистам вопросы и пожелания.

У самих историков вопросов друг к другу более чем достаточно. Многие из них были поставлены, обозначены перспективные направления поиска и методологиче­ские решения. Мы наблюдали разнообразие подходов, различия во взглядах и оцен­ках. Своего рода барометром здесь может служить далекое от желательной стандар­тизации пользование понятийным аппаратом. Научная терминология, с одной сто­роны, должна быть предельно адекватной описываемым ею явлениям, а с другой, по самой своей природе она сплошь и рядом конвенциональна и не может не учиты­вать сложившегося стандарта словоупотребления. Украина как понятие исторической географии и производные от нее существуют весьма давно, однако украинцы (даже всмысле проживающие на территории Украины) обретают исторически конкретное этническое наполнение, и это вводит в заблуждение применительно к тем эпохам, когда данный этноним еще не функционировал, а главное, свойственные ему этнополитические коннотации не отвечают описываемым им конкретно-историческим реалиям.

Прибегая к понятию "общерусский", также ищут выход из терминологических затруднений: понятие "русский" в этом качестве уже не воспринимается, ибо в совет­ский период ушло из употребления имя великорусов. Развитие этнономенклатуры от руських (русинов, рутенов, белорусцев) к малороссам, белорусам и украинцам требует самой тщательной разработки. Эта задача, однако, далеко выходит за рамки XVIІ—XVIII вв., и при ее решении важно неукоснительное соблюдение принципа историзма, уяснение того, для какого периода и какой территории правомочен тот или иной термин.

Проблематика "круглого стола", несомненно, заслуживает международного обсуж­дения, что позволит в полной мере учесть немалые, особенно за последние годы, наработки украинской, белорусской и других историографии. Такую возможность мог бы предоставить очередной Международный съезд славистов. Публикация материа­лов нашего обсуждения будет способствовать продолжению дискуссии в более широ­ком кругу специалистов.

 

Журнал «Славяноведение», № 2/2002. Текст отсканирован автором сайта.