Алексей Миллер

 

Несколько возражений М.В. Дмитриеву

 

В № 8 «Вопросов истории» за 2002 г. напечата­на статья М.В. Дмитриева «Этнонациональные отношения русских и украинцев в свете новей­ших исследований». Автор подробно разбирает мою книгу «Украинский вопрос в политике влас­тей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.)». СПб. 2000).

Разногласия между мною и М.В. Дмитрие­вым сводятся, если говорить по большому сче­ту, к двум важным тезисам. Во-первых, Дмитри­ев считает «очень уязвимым» мнение, что «че­рез 200 лет после присоединения Левобереж­ной Украины к России «большая русская нация» существовала по-прежнему лишь «в проекте). Как следствие, он сомневается в правомочнос­ти постановки в один ряд украинского и обще­русского проектов национального строительства, полагая, что последний к середине XIX б. был уже во многом воплощен в жизнь. Во-вторых, он убежден, что соревнование украинского и обще­русского проектов национального строительства не было предрешено до революции 1917 г. и большевистской политики коренизации, которая приобрела в УССР характер украинизации. Именно тогда проигрыш общерусского проекте и стал, по мнению Дмитриева, необратимым.

По первому вопросу я имею возразить следующее. На страницах 32—33 и 51—53 моей кни­ги достаточно подробно говорится о сращива­нии великорусской и малорусской элит и их со­вместном творчестве в формировании общерус­ской культуры в XVII и XVIII веках. Спору нет, это была важная предпосылка для реализации общерусского проекта. Но не более того. Строи­тельство нации — процесс, охватывающий мас­су населения, а не только привилегированный слой. Вряд ли сам Дмитриев согласится с впол­не соответствующим его логике утверждением, что полонизация значительной части русинско­го дворянства в Речи Посполитой была реали­зацией «общепольского» проекта национально­го строительства. Дмитриев применительно к XVI в. очень удачно воспользовался термином «протонациональный проект» (с. 157), понимая, что для того времени, а, по моему мнению, и для XVIІ и большей части XVIIІ века, говорить о национа­лизме не приходится. Потому-то и так важен рас­смотренный в книге период после отмены кре­постного права, когда все ключевые процессы наиионального строительства — гражданская и политическая включенность крестьянства, обу­чение крестьян грамоте (проблема языка обу­чения!) — встали в полный рост. Если подав­ляющее большинство населения неграмотно, говорит на местных диалектах и не включено к какой бы то ни было националистический дис­курс, то только о проектах национального строительства и можно говорить.

Что же касается идейного развития в XVI—XVIII веках, то тут мне остается только согласиться с Дмитриевым как специалистом по этому пе­риоду, в том, что «какими путями шло развитие этнического самосознания на правобережной Ук­раине, в Галичине и Белоруссии во второй поло­вине XVII—XVIII в., мы практически не знаем» (с. 157). Также согласен и с тем, что для Левобережья переломными стали годы Руины, когда отраженная (пусть отраженная, а не сформулированная!) Гизелем в его сочинении концепция общерусскости утвердилась среди элит, сделав периферийными другие имевшиеся проекты. А это значит, что все то, что сказано Дмитриевым о существовании идеи «общерусскости» в бо­лее раннее время, вовсе не значит, что эта кон­цепция занимала тогда доминирующее положе­ние вне пределов Московского царства. Особое же внимание к «Синопсису» у меня связано с тем, что именно эта книга оказывала мощное влияние на широкий круг читателей, в том числе и из простонародья, вплоть до начала XIX в., и в этом смысле более важна, чем другие, заметно менее распространенные тексты.

Второй пункт наших разногласий отчасти порожден недоразумением. Суть его в том, что, как мне кажется, мой тезис о поражении проек­та общерусской нации уже до первой мировой войны Дмитриев понимает как признание неиз­бежности уже в то время победы «украинского» проекта в смысле полного вытеснения малорусскости и создания независимого украинского го­сударства. На самом деле, между этими утвер­ждениями дистанция огромного размера. Тот проект общерусской нации, о котором идет речь в моей книге, предполагал предотвращение ут­верждения украинской идентичности как наци­ональной, а украинского языка как альтерна­тивного русскому в сфере высокой культуры, образования и публичной сферы. И вопрос здесь не в том, как много людей на Украине остава­лись в первые десятилетия XX века сторонни­ками малорусского варианта региональной идентичности, как не противоречащего общерусской национальной идентичности. Их было много. Вопрос в том, насколько многочисленными были сторонники украинского варианта национальной идентичности. Достаточно перечитать протоко­лы дебатов в Думе о запрете празднований юби­лея Т.Г.Шевченко в 1914 г., чтобы получить яс­ный ответ на этот вопрос. Основная полемика развернулась тогда между П.Н.Милюковым, который однозначно признавал существование особого украинского народа и призывал договариваться с М.С.Грушевским, пока верх в движении не взя­ли люди типа Донцова, и А.И.Савенко, который с позиций малоросса отрицал украинский национальный проект. Но даже он говорил, что «укра­инское движение это серьезное политическое движение, представляющее собой серьезную, реальную угрозу единству и целостности Россий­ской империи» (1).

О том, как ошибался каждый из полемистов в предлагаемых рецептах, нужен особый разговор. Но ясно одно — даже если вообразить, что рецепт Савенко, то есть репрессии властей против украинского движения, был реализуем, то какие-либо шансы на успех он мог иметь лишь в случае внешнеполитической и внутриполитичес­кой стабильности империи. Уже Савенко пони­мал, что «раз народ самостоятелен, то в силу господствующей идеи века он должен иметь самостоятельное и культурно-национальное, и по­литическое существование» (2). Не нужно быть «пророком, предсказывающим назад», чтобы сказать, как я и сделал в «Заключении» своей книги (с. 236), что если тот катастрофический сценарий, кульминацией которого стал октябрь 1917 г., и не был неизбежен, то вступления Рос­сии в войну и серьезного внутриполитического кризиса избежать было невозможно. А уже че­рез год после начала войны, в августе 1915 г., даже Николай II понял, что придется признать украинцев как самостоятельный народ, хотя бы из тактических соображений (об этом писал от имени царя министр двора граф Фредерикс в Швейцарию графу М.Тышкевичу) (3).

Значит, вопрос уже был не в том, удастся ли предотвратить формирование особой украинс­кой национальной идентичности, но о том, на каких условиях (автономия, федерация) Украи­на может остаться в составе России. Это было вполне возможно. Но все эти возможные вари­анты, так или иначе концептуализируя идею близости и родства русских и украинцев, прин­ципиально отличались бы от того проекта об­щерусской нации, который, повторюсь, исклю­чал формирование отдельной украинской наци­ональной идентичности. Именно о поражении этого проекта я писал в своей книге на страни­цах 231—239, в чем заинтересованный читатель может легко убедиться.

 

Примечания

 

1. Государственная Дума. 4-й созыв. Стенографический отчет. 1914. Сессия 2, Часть 2. Заседание 12 февраля 1914 г., с. 915,927.

2. Там же.с.930.

3. Архив внешней политики Российской империи, ф. 135, оп. 474, д. 27, л. 12.

 

Вопросы истории, № 12/2002. Текст отсканирован автором сайта.