Алексей Миллер

“Украинский вопрос” в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIХ века)

Глава 13. Кризис власти в 1880—1881 гг. и попытка отмены Эмского указа

(продолжение)

* * *

Статьи и заметки, призывавшие к отмене «стеснений малорусского слова», стали появляться с конца 1880 г. как в провинциальной, так и в столичной печати. (40) Главный трибун украинофильства Драгоманов сколько-нибудь открыто выступать в российской прессе не мог, и его роль постарался взять на себя Костомаров. Первая его статья, озаглавленная «Малорусское слово», появилась в «Вестнике Европы» в январе 1881 г. Сославшись на планируемый пересмотр законов о печати вообще, Костомаров призывал обратить внимание и на положение малороссийского языка. Аргументы его были весьма умеренными — Костомаров ссылался на то, что не все образованные люди на Украине достаточно хорошо знают русский, а также на непопулярность принятых запретов. Он особо отмечал, что запрет ведет к ввозу из Галиции не всегда безвредных украинских изданий, и представлял распространение штундизма среди малорусских крестьян как результат такой политики. (41) В своей статье Костомаров ставил знак равенства между малорусским наречием и «провансальским, бретонским, нижненемецким, валлийским, шотландским провинциальными наречиями», которые, по его мнению, не подвергались никаким стеснениям, существуя «именно для домашнего обихода». В случае отмены запретов, — говорил Костомаров, — малороссийское наречие займет такое же место. (42) По сравнению со своей публицистикой в «Основе» Костомаров принципиально менял тактику: наученный горьким опытом, он теперь не отстаивал принцип языкового равноправия, но использовал утилитарные аргументы, декларируя готовность признать иерархическое преобладание русского языка над малорусским наречием. Он формулировал лишь один практический постулат — в школьных учебниках «необходимо прилагать и малорусский текст излагаемого по-русски предмета», продолжая тем самым линию Драгоманова восьмилетней давности, выступавшего за то, чтобы в учебниках были и русский текст, и малорусский перевод. (43) В том же номере была напечатана и заметка Пыпина «Малорусско-галицкие отношения», в которой он прямо солидаризовался со статьей Костомарова и добавлял в качестве аргумента в пользу отмены запретов, что они отталкивают от России «русских галичан». «С общерусской национальной точки зрения [...] надо было бы желать утверждения тесной связи нашей южнорусской литературы с такою же южнорусской литературой в Галиции», — писал Пыпин, который, похоже, был искренним сторонником концепции «большой» русской общности при сохранении иерархической русско-малорусской множе-ственной идентичности. (44)

Более общая статья Костомарова «Украинофильство», написанная в декабре 1880 г., появилась в февральской книжке «Русской старины». Изложив историю украинофильства как течения чисто культурнического, лишенного политических стремлений, Костомаров объяснял репрессии против украинофилов интригами поляков. «Стремление писать по-малорусски истекало из присущей человеческому естеству любви к своему родному, с детства близкому — такой же любви, как любовь человека к семье [...] Малоруссы никогда не были покорены и присоединены к России, а издревле составляли одну из стихий, из которых складывалось русское государственное тело». (45) Вся система аргументации Костомарова совпадала, таким образом, причем порой буквально, с тем, что писал Драгоманов в 1872 г. в статье «Восточная политика Германии и обрусение».

На статьи Костомарова незамедлительно отреагировал главный гонитель украинофилов катковский «Русский вестник». Уже в мартовском номере журнал напечатал статью М. Ф. де-Пуле «К истории украинофильства». «Считать украинофильство явлением естественным, вытекающим из природы южнорусского племени, — писал де-Пуле, — грубая, ни с чем не сообразная ошибка». (46) Он выступал как сторонник триединой и в конечном счете гомогенной русской нации: «Малороссия (вообще Юго-Западная Русь), покоренная Литвой, а затем угнетаемая Польшей, воссоединилась с Северо-Восточной Русью [...] Малороссия толкнула Москву на путь преобразований; Малороссия вызвала к жизни предшественников Петра и подготовила его реформы, без Малороссии не было бы [...] и Российской империи как новой великой державы [...] Правда, в XVIII веке Малороссия как бы исчезла и потонула в волнах империи, но в тех же волнах точно так же потонула и допетровская Москва». (47) «В начале этого столетия закончилось то, чему было положено начало в конце XVII века — полное духовное единение Малой России с Великою. В Малороссии явилась общерусская интеллигенция, то есть такая же, как и во всей России (а не старшинская или казацкая, не полупольская)». (48) (Заметим, насколько отличается это описание истории взаимоотношений Великороссии и Малороссии от представлений Белинского — «колониально-цивилизаторский» дискурс сменяется концепцией «общего дела».)

Де-Пуле подчеркивал, что «ничего не имеет против писания рассказов, стихотворений, драматических пьес на малороссийском наречии», и призывал, чтобы «подобные сочинения не были исключением из общих цензурных правил». «Мы не видим также причины, почему нельзя дозволить учителю сельской школы прибегать с учениками к народному говору? Почему сельский священник не может так же поступать со своими прихожанами даже в церкви, поучая их как проповедник?» (49) Фактически де-Пуле повторял «разрешительную» часть записки Дондукова-Корсакова. Единственное отличие — это скептицизм харьковского генерал-губернатора в отношении способности крестьян понимать схоластические проповеди священников на каком бы то ни было языке.

Далее, в точном соответствии с логикой Дондукова-Корсакова, де-Пуле переходил к ограничениям, повторяя, а кое-где развивая его тезисы. Де-Пуле подчеркивал недопустимость придания малороссийскому языку официального статуса, использования его в образовании (за оговоренным исключением), в суде и других государственных институтах, в армии. Даже церковная проповедь на малорусском допустима, по его мнению, лишь в сельской церкви, поскольку в городе, где понимают по-русски, малорусская проповедь превратилась бы в орудие пропаганды. А в средней школе «нельзя допускать, чтобы воспитанники говорили между собой по-малороссийски». (50) Конечный идеал де-Пуле — языковая ассимиляция: «В настоящую пору распространение нашего государственного языка [...] идет с изумительною быстротой [...] О Малороссии и говорить нечего: здесь каждый крестьянин, каждый казак, пожив в городе, eo ipso становится уже москалем [...] Народность сама ассимилируется, сама бежит на встречу с общей матерью-родиной, а вы говорите о жестокости, насилии!»

Де-Пуле отмечал, что очерченная им сфера допустимости малороссийского языка не может удовлетворить украинофилов, и настаивал, что «в случае их попыток перейти указанные черты [...] должен быть дан им сильный отпор, сильный, как во всяком внутреннем расколе». (51) Здесь он продолжал линию Каткова, подчеркивая особое качество украинофильского «лингвистического сепаратизма» (де-Пуле дважды употребляет это понятие) (52) как диверсии изнутри русского национального тела. «Надеемся, что наши украинофилы [...] указывать не будут на пример иноплеменных литературных языков, благополучно существующих и даже нарождающихся в нашей империи. [...] Пример этот нам, русским, не указ, и особенного существенного вреда нам не приносит, как принесет непременно это разделение на ся, эти две или три русские литературы, каждая со своим языком», писал он, упоминая и угрозу развития потенциального белорусского сепаратизма по примеру малорусского. (53) В целом, если вспомнить те оговорки, с которыми Катков поддержал Валуевский циркуляр, статья де-Пуле была изложением последовательно националистической катковской позиции применительно к условиям, сложившимся накануне гибели Александра II. Отметим, что позиция эта совпадала со взглядами Дондукова-Корсакова, демонстрировавшего наиболее гибкий подход к украинскому вопросу среди высших царских бюрократов.

Показательно, что Костомаров предпочел не ввязываться в полемику с «Русским вестником» и ответил лишь на критическую статью в «Современных известиях», касавшуюся более частных вопросов, опубликовав в марте в «Вестнике Европы» статью «По вопросу о малорусском слове». Он отстаивал тезис о двуязычных учебниках и отрицал обвинения в лингвистическом сепаратизме. Осуждая вообще стремление смешивать проблемы правописания (то есть кулишовку) с политикой, он, впрочем, оговаривался, что сам предпочитает систему, разработанную Максимовичем, с «ы» для твердого «и» и «и» для мягкого, как в русском. (54) В заключение Костомаров призывал к «снятию всякого запрещения с малорусского наречия и предоставлению совершенной свободы писать на нем». (55)

И эту статью Костомарова Катков не оставил без ответа. Он прибег к весьма сильному, но и в той же степени неджентльменскому полемическому ходу, перепечатав под заголовком «Украинофильство и г. Костомаров» четыре свои антикостомаровские статьи 1863 г., в которых обвинял Костомарова в пособничестве польским стремлениям расколоть русскую нацию. (56) В кратком предисловии к этой подборке он писал: «Двадцать лет назад было смутно в умах — появился Костомаров с украйнофильским вопросом. Теперь то же самое. Если бы ничего не знать, что происходит вокруг, то довольно этого появления, чтобы узнать погоду». (57) В апреле 1881 г. эти слова звучали как прямое обвинение если не в сотрудничестве с цареубийцами, то во всяком случае в стремлении воспользоваться их успехом. (Между тем все статьи Костомарова были написаны до 1 марта 1881 г.) В то же время многие читатели «Русского вестника», впервые знакомившиеся с этими статьями Каткова, могли теперь узнать, что Костомаров не всегда отстаивал права украинского языка как всего лишь «наречия для домашнего обихода».

Совершенно новые мотивы в дискуссию об украинофильстве внесли публикации в народническом «Русском богатстве». В феврале 1881 г. журнал напечатал статью своего штатного публициста Л. Алексеева «Что такое украинофильство». Он осуждал попытки представить украинофильство как польскую интригу и говорил о движении как о «несчастном, напрасно гонимом и оклеветанном». Алексеев заявлял себя «самым горячим и верным сторонником» стремления украинофилов «отстоять национальную самобытность малорусского народа, легальными средствами бороться против его обрусения, против ассимилирования его великороссом». Обвинения в сепаратизме Алексеев вполне искренно считал совершенно беспочвенными и призывал разрешить малорусский язык в школе и в печати. (58)

Но, начав «во здравие», он весьма неожиданно переходил к «за упокой», к рассуждениям о том, почему украинофильство ему «антипатично». «Мы, малороссы из партии народников, — писал Алексе-ев, — но нам нет дела до того, будет ли Малороссия жить как нация или помрет; мы заботимся только о народе, а не о нации... Этим мы отличаемся от украинофилов, которые очень заботятся о Малороссии как национальной единице и отделяют малорусское дело от великорусского. В сложном понятии „малорусский крестьянин" для нас впереди стоит „крестьянин", а для украинофилов — „малоросс"». «Существование или исчезновение национальных отличий ни малейшим образом не влияет на развитие и удовлетворение коренных, существенных духовных и материальных нужд человеческой личности, — так формулировал Алексеев кредо журнала по национальному вопросу. — Возрождение малорусской народности вовсе не нужно. Мало того, оно невозможно. Оно идет вразрез с направлением нашей эпохи. Украинофильство — движение ретроградное». (60)

Алексеев повторил свои основные антиукраинофильские тезисы в июле 1881 г. в статье «Еще об украинофильстве», которая явилась ответом на рецензию в «Неделе», заметившей, что взгляды Алексеева в конечном счете совпадают со взглядами публициста «Киевлянина» А. Иванова, впервые выступившего против украинофилов еще в 1863 г. в катковском «Русском вестнике». Впрочем, здесь Алексеев, в прямом противоречии со своей первой статьей, уже утверждал, что «малороссийский язык находится теперь уже в периоде вымирания». (61) Осенью 1881 г., когда надежды на сколько-нибудь радикальный пересмотр Эмского указа окончательно развеялись, в полемику с Алексеевым включился Драгоманов, который, вероятно, посчитал, что тактические соображения, из-за которых он до сих пор хранил молчание, утратили свое значение. В статье «Что такое украинофильство» он подробно разбирал многочисленные ошибки и несуразности в публикациях Алексеева, порой, впрочем, и сам прибегая к весьма сомнительным расовым аргументам вроде рассуждении о вырождении белорусов в результате смешения с другими народностями. (62) Алексеев оставил последнее слово за собой, признав в статье под названием «Сказка о белом бычке», что украинцы — нация, но заметив, что «заботиться о том, чтобы она и впредь осталась нацией, — нет никакой надобности». (63)

Драгоманов впервые столкнулся с тем, что русские народники 70-х годов в большинстве своем смотрят на украинский вопрос совсем иначе, чем Герцен и Чернышевский, еще будучи в Киеве. Он вспоминал позже о приезде в Киев в первой половине 70-х делегата от петербургского «социально-революционного кружка». Выслушав реферат Драгоманова об украинофильстве, делегат заявил: «Все это, может быть, верно, но к делу не идет. Мы должны думать о борьбе с общим врагом, а Вы, говоря нам об Украине как о чем-то особом, вносите разделение в наши силы!» Драгоманов пишет, что эти рассуждения напомнили ему логику Ширинского-Шихматова, который тоже всегда говорил об общем враге, но для него им была Польша. (64) Из воспоминаний Дейча о начале его революционной деятельности в 70-е годы следует, что и среди молодых киевских народников было немало противников украинофилов. «По нашему мнению, он своими „скучными и никому не нужными предприятиями" вроде „сборника малороссийских преданий" или „песен" отвлекал передовую молодежь, и без того склонную к украинофильству, от единственно насущного и полезного дела — от общерусского революционного движения», — описывал Дейч отношение к Драгоманову в своем киевском кружке. (65) Возможно, что неприязнь Дейча как ассимилированного еврея к украинофильству была особенно обострена потому, что украинофилы очень часто подчеркивали «вредное влияние» евреев на жизнь Юго-Западного края. Не подлежит, однако, сомнению, что отрицательное отношение к украинофильству было типично для большинства активистов русского революционного движения 70-х — 80-х годов. Сам Драгоманов, вспоми-ная киевский конфликт, писал в середине 80-х: «С тех пор прошло одиннадцать лет, в течение которых нам пришлось и устно, и печатно говорить об Украине с добрыми 200 „русских революционеров, социалистов" и пр., — известных и неизвестных, ученых и неученых — но все наши беседы были только более или менее повторением вышеизложенной беседы». (66)

Из воспоминаний Л. Дейча мы знаем некоторые подробности этих бесед Драгоманова с русскими социалистами в Женеве в начале 80-х гг. Драгоманов на одном из собраний в июле 1880 г. стал осуждать русских социалистов за то, что многие из них, принадлежа к малороссам, ничего не делают для своих сородичей. Дейч так пересказывает свою ответную речь: «Я постарался представить деятельность украинофилов на юго-западе бесполезным времяпрепровождением, чуть ли не переливанием из пустого в порожнее. Я сообщил, как украинофилы по несколько лет проводят в обработке одной буквы малороссийского словаря или в собирании народных песен и поговорок, а если уже раскачаются написать что-нибудь для народа, то печатают столь глубокомысленные рассказы, как „Про сіру кобилу" или „Як баба Параська, та купила порося!"» «Помню, — замечает Дейч, — раздался веселый и одобрительный смех». (67) Когда оскорбленные украинцы покинули собрание и прислали затем коллективный протест, никто не предложил Дейчу извиниться и вообще не проявил заинтересованности в примирении. Происшедший тогда разрыв Драгоманова с общерусской эмиграцией в Женеве «уже не прекращался; наоборот, он все более обострялся и усиливался». (68) Попытка возобновить контакты, предпринятая Драгомановым в 1883 г., закончилась плачевно. Он обратился к «общерусской» эмиграции с призывом вести пропаганду не только «на великорусском, но и на малорусском языке», ссылаясь на опыт австрийских социалистов. Возражение Н. И. Жуковского — «Как же вы хотите, чтобы пропаганда велась на языках всех народов, когда у некоторых из них не имеется собственного языка» — сопровождалось «гомерическим хохотом и громом аплодисментов (69)

Конечно, как в любом русском общественном движении, отношение народников к украинофильству отнюдь не всегда было таким издевательским и ерническим. Тот же Жуковский входил в редакцию «Общины», которая писала: «Москвич, поляк, украинец друг другу не указчики, а товарищи. Теперь все они живут под гегемонией великороссов и называются русским народом потому именно, что над нами русский становой; исчезнет становой, и все эти народы будут предоставлены самим себе, а в каких пределах и как они сфедерируются друг с другом, это может показать только практика». (70) М. Яворский отмечал, что украинофильские настроения были у целого ряда участников процесса 193-х, а Лизогуб специально хотел отдать брата к учителю-украинофилу, объясняя это тем, что «под влиянием украинофилов лучше всего вырабатываются социалисты». (71) Преобладала, однако, тенденция, описанная Дейчем. Русская интеллигенция, участвовавшая в революционном и оппозиционном движении, отказываясь от сотрудничества с правительством, отчасти выполняла тем не менее ассимиляторскую роль — многие малороссы, вовлеченные в «общерусские» политические движения, оказались потеряны для украинофильства. В очередной раз отдадим должное прозорливости Драгоманова, который выражал опасение, что после принятия конституции «московские люди... поведут свое дело так, что потянут за собой множество помосковленных людей и на Украине. Некоторое время украинство не погибнет, но станет снова „провинциальным родственником", прихвостнем». (72) Как видим, стремление трактовать украинофильство именно таким образом достаточно ярко обозначилось задолго до того, как в России появилось хоть какое-то подобие конституции.

* * *

Предложение Половцова о созыве специального Совещания по украинскому вопросу было реализовано, но в обстоятельствах, которых он заведомо не мог предвидеть. 1 марта 1881 г. Половцов закончил ревизию и отправился в Петербург, лишь в дороге узнав о гибели Александра II в результате седьмого покушения на его жизнь, из последних сил организованного «Народной волей». Когда Александр III в августе 1881 г. приказал собрать запланированное Совещание, Лорис-Меликов давно уже был в отставке, от его реформаторских планов остались лишь слабые следы, а подписанный Александром II утром 1 марта указ о созыве двух комиссий с участием представителей от дворянства, земств и городов для обсуждения проектов дальнейших реформ так и не был обнародован. Оттепель закончилась, не успев толком начаться, на Россию легла тень «совиных крыл» Победоносцева. (Да простит читатель заезженную цитату — уж больно она точна!)

Среди участников Совещания не оказалось никого, кто принимал участие в обсуждении вопроса в начале 1881 г., даже Половцова, не говоря уже о Дондукове-Корсакове, который был к тому времени переведен с поста харьковского генерал-губернатора. Вместе с председательствовавшим новым министром внутренних дел гр. Н. П. Игнатьевым в него вошли министр государственных имуществ М. Н. Островский, министр народного просвещения Д. М. Сельский, обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев и новый начальник ГУП кн. П. П. Вяземский. Ничего хорошего от Совещания в таком составе ожидать было нельзя. Только Сельского и Вяземского с определенной натяжкой можно отнести к числу умеренных либералов. Но реальным влиянием обладали не они. Победоносцев уже в первые недели после гибели Александра II не просто открыто выступил против проектов Лорис-Меликова, но постоянно подчеркивал своему воспитаннику, новому царю, мотив «исконно русского духа». Сам Александр III был к таким речам весьма отзывчив. «Mot d’ordre теперь — русские начала, русские силы, русские люди, — одним словом — руссицизм во всех видах. Авось, ничего, как-нибудь. Недоставало бы замены, в государственном гербе, двуглавого орла раком», — записывает в это время в своем дневнике саркастичный Валуев. (73) Назначая, по совету Победоносцева, на министерский пост искренне верившего во всемогущий польско-жидовский заговор Н. П. Игнатьева, царь специально отмечал, что тот «настоящий коренной русский». (74) К партии Победоносцева принадлежал и Островский.

Из подготовленного для царя доклада Совещания ясно, что оно обсуждало только те пункты Эмского указа, которые касались цензуры. Вопросы об использовании украинского в школе в том ограниченном объеме, который имели в виду Половцов и Дондуков-Корсаков, и о возможности возобновления деятельности Отдела РГО в Харькове вообще не ставились. (75)

Совещание пришло к выводу, что «пятилетнее применение этих правил обнаружило некоторые их неудобства». Упомянув, что это вызвало представления киевского и харьковского генерал-губернаторов, а также «многих губернаторов и частных лиц», Совещание тем не менее «признало необходимым оставить эти правила в силе и на будущее время, сделав в них, для устранения обнаружившихся на практике неудобств, лишь некоторые изменения и дополнения, не касающиеся однако начал, положенных в основание этих правил» (76) Предложенные Совещанием изменения действительно были крайне ограниченными. «Совещание признало необходимым 1) пункт второй правил дополнить пояснением, что к числу издании, которые дозволяется печатать на малорусском наречии, прибавляются словари, под условием печатания их с соблюдением общерусского правописания или правописания, употреблявшегося в Малороссии не позже XVIII века, 2) пункт третий разъяснить в том смысле, что драматические пьесы, сцены и куплеты на малорусском наречии, дозволенные к представлению в прежнее время драматическою цензурою и могущие вновь быть дозволенными Главным управлением по делам печати, могут быть исполняемы на сцене, с особого, однако, каждый раз разрешения генерал-губернаторов, а в местностях, не подчиненных генерал-губернаторам, — с разрешения губернаторов, и что разрешение печатания на малорусском наречии текстов к музыкальным нотам, при условии общепринятого русского правописания, предоставляется Главному управлению по делам печати». (77) Особо было подчеркнуто, что совершенно воспрещается «устройство специально малорусского театра и формирование трупп для исполнения пьес и сцен исключительно на малорусском наречии». (78) Имелось в виду, что каждое представление должно было включать наряду с украинской пьесой также и русскую. Поскольку Эмский указ был секретным, эти новые правила также предполагалось распространить как служебную инструкцию, «не объявляя во всеобщее сведение». Никакого обсуждения существа украинского вопроса и аргументов сторонников отмены Эмского указа в докладе не было.

Доклад Совещания был утвержден Александром III в Гатчине 8 октября 1881 г. без каких-либо поправок. (79) Циркуляр о принятых изменениях был разослан губернаторам 16 октября. Инструкции, принимавшиеся в последующие годы, лишь ужесточали применение Эмского указа, вредность которого была ясна еще в момент его принятия наиболее трезвым противникам украинофильства среди царских бюрократов. (80) Вместе с многими другими маразматическими элементами старого режима Эмский указ перестал действовать лишь в 1905 г. Впрочем, никакой новой, более осмысленной политики в украинском вопросе режим так и не смог выработать вплоть до своего краха в феврале 1917 г.

Переход в царствование Александра III к политике русификации в масштабе всей империи означал по сути интеллектуальную капитуляцию перед проблемой формирования русской нации. Задачу русификации империи в целом можно было рассматривать как хоть сколько-то реалистичную, и то лишь в отдаленной перспективе, только в том случае, если соглашаться с официальным тезисом об абсолютном преобладании русских среди населения Российской империи. Между тем защищать этот тезис можно было, только декларативно включая малороссов и белорусов вместе с великоруссами в состав единой общерусской нации. А это, в свою очередь, предполагало игнорирование уроков предыдущего царствования, события которого предельно ясно продемонстрировали политической элите, что над достижением цели объединения восточных славян в единую нацию необходимо долго и упорно работать. Эти уроки и были проигнорированы, когда насильственное обращение в православие — излюбленное средство не понимавшего механизмов националистической политики Победоносцева — превратились в стержень русификаторских усилии власти. (81) Неудивительно, что главным результатом недифференцированной и неумелой русификаторской политики последних двух царствований стали лишь гигантские православные соборы сомнительных архитектурных достоинств, кое-где сохранившиеся, как в Хельсинки, кое-где позднее снесенные, как в Варшаве.

Библиография

1 ГАРФ, ф, 583, оп. 1, ед. хр. 15. Л. 241, ед. хр. 16. Л. 12.

2 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. С. 109.

3 Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М.: Мысль, 1991. С. 120.

4 ГАРФ, ф. 583, оп. 1, ед. хр. 15. Л. 241, ед. хр. 16. Л. 3.

5 ГАРФ, ф. 583, оп. 1. ед. хр. 15. Л. 193, 241, ед. хр. 16. Л. 46, 67, 89—91, 104.

6 ГАРФ, ф. 583, оп. 1, ед. хр. 18. Л. 10, 24.

7 РГИА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 25.

8 О том, что Александр II, продолжая хорошо относиться к Черткову, увольнял его только из-за конфликта с Половцовым, см.: Перетц А. Е. Дневник А. Е. Перетца, 1880-1883. М.; Л.: Госиздат. 1927. С. 16.

9 Міяковський В. Юбілей Цензурного Акту 1876 року. Київ, 1926. С. 15. (Оттиск из журнала «Бібліографічний Київ», 1926. № 3, выпущенный отдельной брошюрой.)

10 Науменко В. Найближчі відгуки указа 1876 р. про заборону українського письменства // Украина. Июнь. 1907. С, 250—251.

11 Савченко ошибочно считает, что это были пометки П. П. Вяземского, который стал начальником ГУП только в марте 1881 г.

12 Савченко Ф. Заборона... С. 175.

13 Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880-х годов. М.: Изд. МГУ, 1964. С. 263—268; Валуев П. А. Дневник 1877-1884 гг. С. 117, 126—127, 146—147. То обстоятельство, что Валуев ничего не говорит в своем подробном дневнике о планах пересмотра Эмского указа, свидетельствует, что от него это держали в секрете.

14 Савченко Ф. Заборона... С. 118.

15 РГИА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 24 об—25.

16 Там же. Л. 27—27 об.

17 Там же. Л. 32.

18 Там же. Л. 34 об—35.

19 Там же. Л. 29 об—30.

20 Там же. Л. 30.

21 РГИА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 34—34 об.

22 Там же. Л. 35 об.

23 Там же. Л. 36-36 об.

24 РГИА. ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 37.

25 Там же. Л. 37 об-38.

26 Там же. Л. 38 об. Положительный современный отклик на опыт Гречулевича см. Русское Богатство. 1857. № 3. С. 70 в разделе «Критика».

27 Там же. Л. 37 об. Подобная практика оставалась излюбленным методом действий царской бюрократии, чуждой идеям правового государства, и во времена Лорис-Меликова. Этот же механизм предусматривался, например, для некоторой либерализации политики в отношении университетов: вместо издания специального распоряжения право разрешать студенческие кассы взаимопомощи, дешевые столовые и формы корпоративной деятельности планировалось предоставить каждому попечителю в отдельности. См.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия... С. 273.

28 Там же. Л. 39—39 об.

29 ГАРФ, ф. 583. оп. 1, ед. хр. 18. Л. 159.

30Там же. Л. 141. Параллельно Галаган хлопотал о разрешении на постановку в своей коллегии «Наталки-Полтавки», оставаясь, таким образом, верным той малорусской точке зрения на проблему, которую он разделял с уже сошедшими со сцены людьми своего круга и поколения вроде Максимовича. 31 РО РНБ, ф. 600, ед. хр. 280. Л. 5—6 об.

32 ГАРФ, ф. 583, оп. 1, ед. хр. 60. Л. 90.

33 Палієнко М, Київська Стара Громада у суспільному та науковому житті України. (Друга половина XIX — початок XX ст.) // Київська Старовина. 1998. № 2. С. 69.

34 ГАРФ, ф. 583, оп. 1, ед. хр. 18. Л. 177, 183.

35 Антонович В. Б. Моя сповідь: Вибрані історичні та публіцистичні твори. К., 1995. С. 40; Палієнко М. Київська Стара Громада... С. 69

36 Цит. по: Савченко Ф. Україське науково-культурне самовизначення 1850—1876 рр. // Україна. Січень-Лютий 1929. Київ. С. 28—29. Эти настроения и выступления не прошли незамеченными в Петербурге. Л. Пантелеев вспоминает: «В Киев частным путем, через Модестова, дано было знать, что над некоторыми профессорами готова разразиться гроза по подозрению в украйнофильстве. [...] Вот по этому случаю и приехал [А. Ф.] Кистяковский в Петербург. Он был у министра И. Д. Делянова. [...] Я как раз видел А. Ф. после свидания с министром. „А знаете, А. Ф., ведь о вас очень и очень нехорошие сведения, — [...] сказал Иван Давыдович, — уж, право, не знаю, как и быть с вами". Однако, выслушав Кистяковского, отпустил его с миром, прибавив на прощание: „Только будьте, А. Ф., осторожнее, да и товарищам вашим то же передайте"». [Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. С. 244.)

37 ГАРФ, ф, 583, оп. 1, ед. хр. 18. Л. 167.

38 ГАРФ, ф. 583. оп. 1, д. 60. Л. 89 об-91. (Тетрадь сшита таким образом, что оборот листа следует прежде листа с нумерацией, т. е. письмо занимает 6 листов.)

39 Савченко Ф. Заборона... С. 178—179.

40 Пыпин в «Вестнике Европы» упоминает заметки в «Педагогической хронике», «Церковно-Общественном Вестнике», «Неделе». (Вестник Европы. 1881. № 1. С. 409.) Нам не удалось разыскать эти публикации.

41 Вестник Европы. 1881. № 1. С. 402—403.

42 Там же. С. 407.

43 Там же. С. 403.

44 Вестник Европы. 1891. № 1. С. 409.

45 Русская старина. 1881. № 2. С. 329—330.

46 Русский вестник. 1881. № 3. С. 213.

47 Там же. С, 220.

48 Вестник Европы. 1881. № 1. С. 214.

49 Там же, С. 228.

50 Там же. С. 229-230.

51 Там же. С. 233.

52 Там же. С. 224, 227.

53 Вестник Европы. 1881. № 1. С. 227,

54 Там же. № 3. С. 364.

55 Там же. С. 359.

58 Русский вестник. 1881. № 4. С. 687—725. Катков включил в подборку передовые статьи из «Московских ведомостей» от 24.06.1863, № 136 и от 04.09.1863, № 191, а также статьи из № 24 и № 26 «Современной летописи» за 1863 г.

57 Русский вестник. 1881. № 4. С. 687.

58 Русское богатство. 1881. № 2. С. 22—24

59 Там же. С. 29. Там же. С. 40. Из редакционного примечания (№ 11. С. 93) следует что редакция вполне разделяла позицию Алексеева.

61 Русское богатство. 1881, № 7. С. 69.

62 Петрик М. (Драгоманов) «Что такое украинофильство» // Русское богатство. 1881. № 11. С. 111. Интересно, что сам Драгоманов позднее отмечал: «Я во многом разделял стремления и идеи украинских националистов, но во многом они мне казались реакционными» (Автобиография М. П. Драгоманова // Былое. 1906. № 6. С. 187). Суть расхождений Драгоманова с позицией «Русского богатства» лучше всего отражают такие его слова: «Здесь плохой тот украинофил, который не стал радикалом, и плохой тот радикал, который не стал украйнофилом» (там же. С. 198). Впрочем, мы уже отмечали, что в 80-е гг. Драгоманов склонен был преувеличивать свой радикализм начала 70-х гг.

63 Русское богатство. 1881. № 12. С. 37.

64 Автобиография М. П. Драгоманова // Былое. 1906. № 6. С. 192.

65 Дейч Л. Г. Русская революционная эмиграция 70-х годов. Петербург, 1920. С. 24.

66 Драгоманов М. Отношение великорусских социалистов 70-х годов к народно-федеральному направлению // Киевская старина. Май—июнь. 1906. С. 8—10.

67 Дейч Л. Украинская и общерусская эмиграция // Вестник Европы. 1914. № 8. С. 217—218.

68 Там же. С. 222.

69 Дейч Л. За рубежом // Вестник Европы. 1912, № 9. С. 181-182.

70 Цит. по: Яворський М. Емский акт 1876 р. // Прапор Марксизму 1927. № 1. С. 128—129.

71 Там же. С. 129.

72 Драгоманів М. Шевченко, українофіли и соціялізм. С. 157.

73 Валуев П. А. Дневник 1877—1884 гг. С. 181.

74 См., например: Валуев П. А. Дневник. 1877—1884 г. С. 161; Зайончковский П. А. Кризис самодержавия... С. 338.

75 РГПА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 81—82.

76 РГИА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 82—82 об.

77 Там же. Л. 82 об—83 об.

78 Там же. Л. 83 об.

79 Там же. Л. 81.

80 См., например, циркуляр ГУП от 31 декабря 1883 г. губернаторам южных губерний с требованием следить, чтобы пьесы на русском языке составляли не менее половины каждого представления местных трупп. РГИА, ф. 776, оп. 11, ед. хр. 61. Л. 95—96.

81 Хороший анализ русификаторской программы Победоносцева см. в: Thaden E. Conservative Nationalists... Р. 183—203.

ПочатокНа першу сторінку