Юзеф Мацкeвич

Нет ’’польского пути’’ к освобождению

В том политическом положении, которое сейчас сложилось, практически не существует "польского пути" к освобождению, к независимости.

В отличие от существующего "польского пути к социализму". Провозглашенный уже Лениным в рамках принципов национального нэпа, он существовал, собственно говоря, с самого начала революции теоретически, а с 1945 г. — практически. С малыми тактическими отклонениями он существует и по сей день. Московский "Политический словарь" утверждает, что во всех "народных" и "демократических" республиках советского блока после 2-й Мировой войны использовались старые ленинские образцы. И это совершенно верно. Не какая-то там "русификация", о которой твердит западная пропаганда "порабощенных народов", есть цель этого образца, но как раз наоборот: поставлена цель — привить коммунизм каждому народу и его отечественной культуре с помощью его собственного языка, и к этой цели приспосабливают деформированную историю, науку, литературу и национальные традиции. Таким образом, т.н. свой путь к социализму (со всеми его вариантами, получившими известность под лозунгами "либерализации", "ревизионизма", "улучшения", "реформизма" и "коммунизма с человеческим лицом") ведет не к освобождению, а, наоборот, к сплочению, к углублению политической, идейной и эмоциональной интеграции с океаном коммунизма.

Зато "свой путь к освобождению" от коммунистического господства существовать не может, поскольку отдельный народ коммунистического блока не в состоянии освободиться от коммунизма собственными силами, и даже сам механический отрыв от непосредственной власти красной Москвы и вложенный в это труд отнюдь не гарантируют освобождения от коммунистического строя. Классическим примером этого служит самостоятельность коммунистической Югославии или Албании либо порывы к самостоятельности Румынии, где угнетение человека таково же, так в России, если не хуже; наконец, пример Китая, где человек порабощен больше, чем где бы то ни было. Существовать может только "общий путь" к освобождению через совместное уничтожение мирового коммунизма. Под этим названием я имею в виду феномен, который, воцарился с 1917 г. в России, а сегодня господствует почти на половине земного шара. А значит, не собственный национализм, но интернационализм, не "национальные секции", но антикоммунистический интернационал — вот что было бы, по моему убеждению, в состоянии свергнуть коммунистический интернационал.

Феномен

Почему он существует, этот феномен, какими средствами он пользуется, чтобы психически парализовать народы, власть над которыми уже захватил, и распространять ее на народы еще свободные, — это слишком обширная тема. Во всяком случае, ни пресловутые "танки", ни иное материальное вооружение не играют здесь решающей роли. Кто заинтересован в том, чтобы в мире такое происходило, если вот уже 55 лет известно, что повсюду, где воцарится коммунизм, становится хуже, чем было, ибо вместе с ним воцаряется нужда и тотальное порабощение? Никакими соображениями, ни политическими, ни экономическими, ни национальными, не говоря уже об интересах человеческих личностей, нигде не оправдать введения коммунизма. Ибо суть коммунизма состоит не в том, что он враг Бога — как считали вначале, — но в том, что он враг человека. Исходя из этого, ближе всего к истине было бы сравнить коммунизм со своего рода болезнью, психической заразой, атакующей определенные ткани человеческого ума, с эпидемией. Можем ли мы ответить на вопрос: кто заинтересован, чтобы в мире существовали эпидемии холеры? Но они существуют. И разносятся людьми. Хотя никто этого не желает и ни в чьих интересах это не лежит.

Не — «империализм»

Объяснять это "русским империализмом", "неоколониализмом" и т.д. бессмысленно. Империализм должен вытекать из интересов некоторой человеческой метрополии, которая этим путем наживает себе выгоду. Дореволюционная имперская Россия существовала в интересах по меньшей мере миллионов людей: правящего класса, привилегированных сословий, которые с растущей мощью государства, соединенным с этим экономическим прогрессом и ростом благосостояния связывали свои личные интересы, независимые от политико-патриотических лозунгов. Аграрная реформа Столыпина должна была втянуть в орбиту зажиточности широкие массы непривилегированного крестьянства.

Антиправительственная оппозиция "интеллигенции" и революционное брожение не могут здесь служить доказательством противоположного, если учесть, что тогдашняя "тюрьма народов" была идиллией свободы в сравнении с тюрьмой без кавычек, созданной коммунистическим строем.

Зато мнимый "советский империализм" опирается на демпинг, который приводит к обнищанию своего населения; на экспорт и экспансию коммунистической идеи, ненавистной жителям метрополии не в меньшей степени, чем ее ненавидят в других странах коммунистического строя. Можно было бы также рискнуть мнимо-парадоксальным суждением о том, что советский "империализм" не отвечает ничьим интересам. Наоборот, свержение его было бы принято населением Совдепии как освобождение. (Доказательством тому стало начало советско-немецкой войны в 1941 г., прежде чем обнаружилось истинное лицо нацизма.)

И все-таки — скажут мне — "русский человек", советский солдат, будет, хотя бы вначале, стрелять по вторгающимся войскам "Запада". Будет. Так же, как и "польский человек", солдат ПНР, вторгался с оружием наизготовку в Чехословакию в 1968 г., чтобы подавить там мнимую контрреволюцию. В равной степени, как "немецкий человек" с Берлинской стены стреляет в своих соотечественников, свободных немцев. Ибо это тоже относится к проявлениям этого феномена.

Не — «колониализм»

Политика и экспансия коммунизма не имеет ничего общего с колониализмом. Например, как имперская мощь Великобритании, так и ее колониализм имели недвусмысленный облик. Англичане в своей метрополии были богаты, эксплуатируя бедные или дикие колонии и доставляя себе тем самым еще больше богатств. А русская коммунистическая метрополия, как правило, живет еще более нищенски, чем ее "колонии", и скорее переполняется завистью, чем выигрывает на том, что в советских прибалтийских республиках, ПНР, ГДР, Чехословакии и Венгрии живется лучше. Хотя и намного хуже, чем жилось там до установления коммунизма. Но ничто из этого не идет на благо русского народа. Скорее уж русские предпочли бы жить в "колониях", чего о британцах колониальной эпохи ни в коем случае нельзя было сказать.

Существует, однако, разница, на мой взгляд, более принципиальная, которая склоняла бы заменить выражение "советские колонии" термином "доминионы" или "домены". Колонии прежних колониальных государств были пассивным объектом ("угнетаемым", "эксплуатируемым" и т.п.). А то, что называют советскими "колониями", — активный субъект. И нередко весьма активный в построении и распространении коммунизма по всему миру. Всяческие "народные", "демократические" республики, называемые также государствами-сателлитами (хоть это и не государства), не составляют объекта эксплуатации людских или материальных ресурсов — как это любит показывать на обрывочно выуженных примерах наша эмигрантская пропаганда, — но активно служат коммунизму как прямо, так и косвенно. Их дипломатические, торговые, "культурные" службы, их шпионские сети, их дезинформационное проникновение — все это создает весомый актив в балансе коммунистических достижений на мировом политическом и, главное, идеологическом рынке. Актив, нередко более успешный, чем у самих советских органов.

Но еще, может быть, успешнее этой непосредственной деятельности их косвенное воздействие. Если на всем белом свете Советский Союз привычно и коротко называют "Россией", то почему же не называть ПНР — "Польшей"? И другие страны — их старыми, докоммунистическим именами? Так прижилось, и так их называют.

Остановимся на примере ПНР. Будь, скажем, я редактором "Вядомосьцей", я, возможно, еще подумал бы, прежде чем печатать рассуждения такой личности, как Клаудиуш Грабык. Но и тогда бы я опубликовал его письмо — ради заключения, где Грабык пишет: "...уже тринадцать лет, вместе с тридцатью тремя миллионами поляков, я служу коммунистам... поскольку другой Польши, кроме коммунистической, на свете нет". Это факт, всеми принятый как факт. И все, что из этой "Польши" выбрасывают на мировой рынок, будь то в виде откормленных гусей, или рассуждений господ Грабыков, или мелькающих на сцене трусиков танцовщиц из ансамбля "Мазовше", в большей или меньшей степени, но обязательно служит коммунизму. Если у нас самих наворачиваются сентиментальные слезы при таких зрелищах, то легко себе представить, как они дезориентируют иностранцев, которые восхищаются лихостью коммунистической Польши, ее "шармом" и "достижениями". То же относится к литературе, искусству, науке, повсюду представляемым как достижения "современной Польши". (Когда Герек посетил Париж, во Франции было организовано 23 "польских культурных" мероприятия с участием писателей, лучших музыкантов, художников, театроведов. В провинциальных городах торжественно устанавливали таблички на новопереименованных улицах: rue de Cracovie, и rue de Katowice, и rue de Resistans Polonais — при массовом участии коммунистов из ФКП и ВКТ и официальных французских властей. — См. парижскую "Культуру" №11 за 1971 г.)

Верх наивности — считать современный интерес к "Польше" интересом к Польше. Это интерес к части советского блока. Мы можем миллион раз проводить различие между "польским народом" и "режимом" на наших эмигрантских страницах, но внешний мир такого различия не проводит. Потому-то все эти "польские" выставки, спектакли, "польские" книги, вечера и церемонии, включая и о. Максимилиана Кольбе с Янушем Корчаком, пользуются успехом прежде всего у западной коммунистической, прокоммунистической, "сосуществовательной" публики и ею посещаются. Мы можем сами себя дезинформировать, как и делаем это многие годы: цитировать парижский "Монд", западногерманский "Цайт" и т.п. издания, радуясь их нередким "пропольским" публикациям. Сколько бы мы ни радовались, это не изменит того факта, что, по сути дела, они тем лишь "пропольские", что стоят за Разрядку и против политического и идейного антикоммунизма. Очевидная наивность или, как уже сказано, проявление, усиленной самодезинформации — приписывать де Голлю, двум последним Папам или господину Помпиду какие-то пропольские намерения. Их намерения дружественны по отношению к коммунистическому блоку. Поскольку он — оккупант Польши, то это проявления дружеских чувств к оккупанту Польши. И, если бы мы хотели быть последовательны по отношению к самим себе, мы были бы обязаны признать такие жесты не пропольскими, но антипольскими... Но мы не последовательны и не хотим быть последовательными.

Недавние дискуссии в эмигрантской печати о том, надо ли поддерживать "Остполитик" Брандта, слегка напоминают — прошу прощения — то, что по-русски называется "валять дурака", т.е. делать вид, будто неизвестно, о чем идет речь. Немецкие социалисты достигают договоренности с польскими коммунистами. И это называется "взаимопониманием между народами". Сегодня это так называется. Ибо "другой Польши, кроме коммунистической, на свете нет". "Польша", "Россия" и т.д. для Запада — там. Здесь — только горстка "беженцев", которых отправляют на Корсику или, в лучшем случае, не позволяют им выходить из дому, когда вожди коммунистической оккупации соблаговолят приехать с визитом. А этих последних принимают с царскими почестями.

Не — правящий «слой»

Если бы феномен коммунизма в своем мнимом "империализме" и "колониализме" хоть в малейшей степени желал содействовать благу русского народа, то он первым делом распустил бы колхозы в России, а не тратил бы миллионы на изобретение самострельных пулеметов для убийства на Эльбе людей, совершающих побег из тюрьмы народов. Как наконец заметил Мерошевский в ноябрьской "Культуре": "Политики в Кремле не стремятся привлечь на свою сторону даже коренных русских". Но происходит это не в интересах правящего "слоя" или, по Джиласу, "нового класса", поскольку новый класс, подобно старым, должен быть, по крайней мере, как-то внутренне сцементирован, быть именно каким-то "классом", а не случайным выныриванием личностей, которые по нажиму кнопки, по случайному стечению сил в политбюро теряют свои небогатые дачи, машины, все свои "классовые" привилегии и погружаются в ничто.

Можно было бы, правда, говорить о "клике". Это и вправду верно. Клика правит. Но, согласно известным историческим примерам, клики правят не долее чем пожизненно, силой личного воздействия, так же, как и диктатуры. А в данном случае цепочка не рвется и не рвется. Ленин умер, Сталин умер. Рассыпались троцкистские, бухаринско-зиновьевские клики. Расстреляли множест-во других. Говорили о "военных кругах". О модных сегодня на Западе "технократах". Наконец, о "всемогуществе" госбезопасности. И все это блеф. Ягода, Ежов, Абакумов, Меркулов, Берия принадлежали к самым "всемогущим". Последнего расстрелял Хрущев. И в свою очередь, одним нажатием кнопки, в течение получаса исчез с арены Хрущев. Сколько их было из этого "слоя": Маленков, Молотов, Жуков, Булганин, — и ничего от них не осталось.

А феномен коммунизма не только остался и устоял, но все больше распространяется по земному шару.

Почему коммунизм не повешен на придорожных деревьях?

Между "человеческими" и "национальными" интересами всегда возникали и возникают расхождения. Противоречия между пассивной массой населения и активной командой, руководствующейся интересами государства. Однако, быть может, никогда они не проявились с такой силой, как в политике держав и народов, соседствующих с коммунизмом, под названием "реалистической политики".

21 ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции выступил Ленин, заявив: "Нет сомнения, что самого ничтожного напряжения сил этих трех держав [интервентов] было бы вполне достаточно, чтобы в несколько месяцев, если не несколько недель, одержать победу над нами... Вот этой разницей империалистических интересов мы пользовались все время. Если мы победили интервенцию, то только потому, что их собственные интересы их раскалывали"...И прибавил: если б не эти раздоры, висеть бы нам всем на придорожных деревьях".

Я считаю это высказывание наиболее достоверным признанием наиболее авторитетного свидетеля истории. Перед лицом этого заявления, хоть мы, естественно, и не знает — "если бы да кабы", — как сложились бы государственные отношения в Европе, но можем быть уверены, что большевизма, коммунизма не было бы. Я убежден, что Ленин прав: висеть бы им действительно на придорожных деревьях, если бы...

Но это капитальное свидетельство, одновременно содержащее сжатый рецепт уничтожения коммунистической заразы, почти неизвестно в политологии Запада. Может быть, ввиду крайней непопулярности, которую возбуждает — не процедура повешенья, а отказ от приоритета "собственных интересов".

В особенности, однако, избегают приводить эти ленинские слова в польской историографии, фактографии и публицистике. Ибо он произнес это ужасающее для себя свидетельство в прямом отношении к тогдашним манипуляциям Пилсудского, который предпочитал ставить на большевиков, а не на контрреволюционную Россию. Затем — по адресу бывших царских генералов, которые не хотели признать чаяния других наций.

Наконец — по отношению к политике Франции и других "интервентов", которые вмешались исключительно в защиту своих интересов, а то и просто кармана. (Так, например, английские нефтяные концерны в Персии в тылу антибольшевицкого фронта на Кавказе перебрасывали по Каспийскому морю нефть для Ленина, за которую было уплачено золотом, награбленным большевиками в России). Наконец, это касается также всего тогдашнего комплекса противоречивых националистических амбиций, который позволил большевикам, несмотря на поражение, которое они потерпели под Варшавой, устоять на ногах, раздавить внутренних врагов и окрепнуть.

Эти слова Ленина не соответствуют доктрине, которая сегодня признана единственно верной. Ибо эта доктрина отрицает существование какого бы то ни было феномена, какой бы то ни было психической заразы, а тем более — мирового большевизма, и сводит дело к геополитическим функциям "России".

Самое краткое изложение этой доктрины я услышал однажды на научной конференции американского Института по изучению СССР в Мюнхене. Украинский ученый Юрченко, ныне уже покойный, встал и сказал: "Нет никакого коммунизма, и не было никакого коммунизма. Что было и что есть — это все та же самая Россия". С украинских, белорусских и тюркских скамей раздались бурные аплодисменты. Понятно, что бороться против того, чего нет, — абсурдно. Это как если бы эксперт прибыл на зараженную территорию и вынес заключение: никакой заразы нет и не было, можете спокойно спать... Действительно, если коммунизма не только нет, но, вдобавок, и никогда не было, то за какую же вину и кого вешать на придорожных деревьях?

Националистический эвфемизм

Для украинского, белорусского и любого другого национализма, сформировавшегося в конце XIX века (не вдаваясь здесь в историю национального возрождения этих народов) самое главное — язык; на втором месте — этнографические границы этого языка. Форма государственного устройства, общественно-политические проблемы тоже важны, но меньше. Потому-то возможны такие характеристики, как в изданной на Западе "Энциклопедии украинознания" (Нью-Йорк—Мюнхен, 1949): "Украинская культура, литература, искусство, театр и т.п. достигли в годы нэпа (1922-1933) небывалого расцвета". То есть расцвета они достигли при коммунистическом, точнее для тех времен — национал-коммунистическом, строе. Их главный интерес — борьба с т.н. русификацией. Аспекты этой "русификации", которую якобы стремятся проводить большевики, составляют особую главу, которую невозможно включить в данные рассуждения, ибо тогда они чрезвычайно разрослись бы.

Достаточно повторить, что антикоммунизм в чистой форме занимает самое ничтожное место в чаяниях этих народов. Они с наибольшей силой подчеркивают "колониализм" как программную сущность действий Советского Союза ("России"). То есть, как уже говорилось, они сводят эту программу к более узким целям "нормального" имперского государства.

Польский подход никогда не мог ограничиваться так узко — почти исключительно языковыми вопросами. Тем более с тех пор, как после первых попыток обнаружить "русификацию" — оказалось, что в ПНР проводится механическая языковая ура-полонизация, зашедшая куда дальше, чем в период государственной независимости (например, в научной терминологии и др. областях). А вся исковерканность формы, которая так нас раздражает в публикациях ПНР, — результат не русификации, но порчи новой, коммунистической действительностью, которая навязала своеобразный стиль. Этим стилем пишут в Будапеште и Бухаресте, в Праге, Софии, Восточном Берлине и повсюду, где пишут по-коммунистически. То есть в неонациональной форме социалистического содержания.

Потому-то поразительны эти, столь многочисленные, проявления неприязни к открытому антикоммунизму в польских политических, а впрочем, и неполитических словесности и мышлении. Не будем возвращаться к доктрине Пилсудского периода войны с большевиками. На эту тему, особенно после того, как появились — польщу себе — мои книги "Победа провокации" и "Левый обгон", в эмигрантской печати появилось, наверное, не меньше сотни статей, а то и больше. Причем абсолютное большинство авторов осуждают мои, как они это называют, "обвинения" и оправдывают польские государственные соображения, выразителем которых был Пилсудский, в "красной России" усматривавший меньшее зло, чем в "белой". В действительности, речь идет вовсе не об "обвинениях", а только о констатации исторических фактов. Не об оценке государственных или любых иных соображений, нуждающихся в том, чтобы их оправдывали либо комментировали в том направлении, которое признано соответствующим польским интересам, но об объективном фактографическом суждении: каким образом большевизм не был разбит в 1919-1920 гг., хотя неоднократно висел на волоске. Ответ на это дал Ленин в вышеприведенном высказывании. Его можно считать окончательным и больше к этому не возвращаться.

Но вот появляются все новые напоминания, свидетельствующие о каком-то удивительном у нас враждебном отношении к тому, чтобы признать коммунизм злом в наднациональной иерархии, а не только второстепенной функцией стремления вражеского государства к захватам. Недавно Кароль Вендзягольский в своих "Записках" рассказал, как обошлись в Польше с иностранными антикоммунистическими центрами сразу после подписания перемирия между Польшей и большевиками осенью 1920 года. Не только организации Савинкова было предписано покинуть Польшу в 24 часа. За колючую проволоку наряду с русскими антибольшевицкими воинскими частями пошли также украинские и другие. Теперь в 22-м номере парижских "Исторических тетрадей" ("Зэшиты хисторычне") опубликована секретная инструкция министра иностранных дел Константы Скирмунта от 3 августа 1921 г., в которой мы находим следующий абзац:

"Наше отношение к советской России определяется Рижским мирным договором, который мы будем лояльно выполнять. Ни в коей степени не вмешиваясь в ее внутренние дела, мы проведем ликвидацию русской антибольшевицкой деятельности, если таковая развивается на нашей почве".

Пройдет 23 года. И вот Станислав Грабский, ведя переговоры с советским послом в Лондоне в 1944 г. с ведома и согласия министра иностранных дел Ромера и премьер-министра Миколайчика, не только похвалит первые годы большевицкой революции как "героический период под руководством гениального Ленина", не только признает, что "советский строй лучше всего подходит для русского народа", но также признает, что "советская Россия жизненно заинтересована в реальных гарантиях того, что в Польше не будет основы для антисоветского украинского повстанчества..."

Это, конечно, примеры, произвольно вырванные из разных периодов нашей новейшей истории. Но такие же можно было бы приводить целыми фолиантами. Так что оставим в стороне трагический период 2-й Мировой войны и установку командования Армии Крайовой всецело стоять на стороне "союзников наших союзников"... Неприязнь к "антикоммунизму" как ведущему лозунгу прежде всего проявляется во все более последовательном вычеркивании термина "коммунизм", "большевизм" и замене его термином "Россия". Исключения бросаются в глаза. Так, например, по случайному совпадению, в том же номере "Исторических тетрадей", в рецензии Витольда Бабинского, мы находим депешу ген. Андерса главнокомандующему (1944 г.). Когда сегодня читаешь эти документы, где Андерс еще называет вещи своими именами, как, на-пример: "...вместо того чтобы кричать на весь мир о большевицких преступлениях, премьер-министр...", — или. дальше "…правительственное коммюнике провозглашают сотрудничество Армии Крайовой с Красной Армией, прямо идиллия...", — или дальше: "Как им (солдатам 2 корпуса. — Ю.М.) принимать идиллию сотрудничества на родине с большевиками...", — эти определения выглядят сегодня таким анахронизмом, а ген. Андерс — чуть ли не последним, "кто так в полонезе вел"... в 1944 году.

С тех пор счету нет публикациям на тему "русской" сущности Советского Союза. Не входя в полемику по существу — о правильности или неправильности такой картины с точки зрения польских интересов, — констатируем в стороне от всяких интересов и выгод сам факт. "Ничего — только Россия!" — писал Станислав Стронский на страницах лондонских "Вядомосьцей". Обратим внимание на словечко "только". Ибо он тут выносит решение: ничего иного, ничего сверх этого. Отсюда следовало бы, что те, кому Россия и русификация не угрожают, могут во всем мире спать спокойно. Более десяти лет спустя, в парижской "Культуре" за октябрь 1972 г., напишет Чеслав Милош... напомним: автор "Порабощенного разума", первого и лучшего анализа методики и действия коммунистической заразы, и он-то, словно сделав поворот "кругом", пишет теперь: "И вот, если мы не дадим соблазнить себя мнимостями, тенями, то увидим действительность, ту же самую и двадцать, и сто лет назад: русская оккупация".

Здесь нужно сделать оговорку. Милош написал это в рецензии на книгу Сталинского "Тени в пещере". Милош в последнее время стал писать так нечетко, что рядовой читатель — а таковым, увы, считаю и себя – не всегда улавливает смысл. Так и в этом случае не ясно, где он высказывает свои мысли, а где пересказывает Сталинского: "...что все эти разные идеи... и марксизмы — это только дымовая завеса... если претенциозные интеллектуалы размышляют над судьбами человечества в целом, то признаемся откровенно, что это не для нас, выше наших возможностей... Поляк-католик борется за независимость — так было и так будет"... и т.д. Нигде не сказано, согласен ли Милош — и если да, то до какой степени — с этими рассуждениями, издавна уже провозглашавшимися в эмиграции покойным Зыгмунтом Новаковским. Или же он отгораживается от них опытом "Порабощенного разума"? Во всяком случае, это конденсат классического эвфемизма, который глобальную угрозу человечеству сводит к двусторонним польско-русским соседским раздорам.

О каком это вы феномене?

Соотечественники говорят мне, пожимая плечами: "Все это старые, веками опробованные методы. Про какой это вы все время коммунизм? Ни одной в нем нет детали оригинальной или новой". Действительно, половодье статей, заметок, рассказов, книг, писем в редакцию указывает, что все уже было... В этом сыгранном оркестре на место первой скрипки выдвигают, разумеется, Ивана Грозного, хотя скрипок в те поры, пожалуй, еще не изготовляли. Но это не беда. Концлагеря? Да их же придумал Петр Великий, пишут выходящие в Америке "Письма к полякам" ("Листы до полякув"). Чека, ГПУ, НКВД — это же царская охранка, пишет любой автор в парижской "Культуре". Сажают в сумасшедшие дома? Да-же и это было, особенно при Николае I, написала одна дама в лондонском "Дзеннике". Колхозы? Да это та же самая "община", что существовала веками. И т.д. и т.п. Оказывается, коммунисты сами ничего не выдумали: одно повторение старых образцов, чуть ли не отступление вспять до Belle Ероque. Так чего же волноваться о человечестве и запугивать людей призраком какой-то всемирной коммунистической заразы?

В таком представлении или, скорее, перестанавливании вещей используется метод, отвечающий определенной схеме взглядов. Например, если Сталин в 1939 г. намеревается захватить прибалтийские государства, то не говорят, что он подражает Ленину, который делал то же самое двадцатью годами раньше, но что он подражает Петру Великому, действовавшему 200 лет назад. Точно так же, если он захватывает Польшу в 1945 г., то не по примеру Ленина 1920 г., но Екатерины II полтора века назад. Так же и в отношении любого территориального захвата или наступления коммунизма на соседние государства: на Балканы, Турцию, Среднюю Азию и Дальний Восток и т.п. Поскольку в этих же направлениях шла экспансия царской России, это должно "означать", что Советский Союз — не что иное, как повторение той же России. Согласимся, что Совдепия оказалась бы в большом замешательстве, если бы пожелала очиститься от этого обвинения польской эмигрантской печати. Ибо Ленин и Троцкий явно, всем и повсюду объявили, что установить свой большевизм на всем земном шаре. Сталин, Хрущев, Брежнев, Косыгин и все иные прочие, стоявшие у власти, никогда от этого намерения не отрекались, но подтверждают его в идеологической программе по любому случаю. И выходит: Польша, прибалтийские государства, Балканы, проливы у Константинополя, Средняя Азия и Дальний Восток и т.д. и т.п. — всё это места, расположенные на одном земном шаре. Неужели коммунисты в своем стремлении захватить весь мир должны оставлять белые пятна и не прикасаться к тем частям земного шара, куда некогда достигали поползновения имперской России? Только для того, чтобы таким образом избежать обвинения в подражании царской политике? Но шутки в сторону.

Мы имеем дело со своеобразным парадоксом. Как раз в эпоху, когда т.н. прогрессивность стала принудительной модой, когда "консерватизм" клеймят, упрекают в отсталом воображении и ретроградных понятиях, в вечной оглядке назад, как раз сейчас взгляд на коммунистическую действительность как на феномен XX века и указание на его большевицкую родословную, начинающуюся в 1917г., считается симптомом чуть ли не старческого склероза. Зато пятиться к прошлым столетиям, возвращаться к аргументам и лозунгам наших прабабок XIX века — вот что считается мышлением прогрессивным и реалистическим. И получается, что если я скажу: все началось с ленинского большевизма, — то буду признан ретроградом и маньяком, который "ничему не научился" (любимое выражение "прогрессистов"). Ежели же я скажу, что с какой-нибудь Екатерины или еще дальше во тьму веков, то меня похвалят за умение точно анализировать современные реалии.

Есть, разумеется, среди нас люди ясного ума, которые отдают себе отчет в генезисе и опасностях сложившегося положения. Но в то же время растет преобладание тех, кто по мере роста влияния коммунизма на Западную Европу, Азию, Африку и обе Америки с тем большим упорством склонен видеть в сегодняшнем Советском Союзе державу с "нормальными" государственными устремлениями, "нормальным", т.е. старым, империализмом и колониализмом, старыми русификаторскими поползновениями. Казалось бы, вопреки очевидной логике. Ведь ни Куба, ни Чили, ни Алжир, ни Вьетконг, ни кудлатая молодежь европейских городов, ни немецкие террористы, ни "юсо" (западногерманские "молодые социалисты". — пер.), ни французские "гошисты", ни банда Баадера— Майнхоф, ни "тупамаросы", ни Лумумба, Че Гевара, Альенде, профессор Маркузе и все прочие из этой плеяды ничего общего не имеют с русификацией.

Тенденция отодвигать картину сегодняшней действительности далеко вспять от Октябрьской революции и выдавать это за признак "прогрессивного" мышления, по-моему, имеет в основе все более разгорающиеся после 2-й Мировой войны националистические страсти, накал которых, кстати говоря, тем удивительней, чем более устрашающими были гитлеровские образцы. Получилось наоборот. Т.н. леваки бывают сегодня большими националистами, чем правые националисты. (Разве, например, тотальная ненависть к России и Германии не удостоверяет правоверия "польского демократа"? И разве она не перевешивает во много раз вражды к коммунизму. У нас сейчас уже и коммунистов из ГДР называют современными пруссаками" (!). Даже такой знаток коммунизма, как Януш Ковалевский, склонился к этому тезису.) Во-вторых, "прогрессивность" и всяческие "авангарды" сегодня не стоят в оппозиции к своим правительствам. Когда-то они были оппозицией, в минувшие эпохи, и тогда представляли собой творческий фактор в развитии либерализма и демократии. Сегодня они уже утратили эту роль. Частично они инфильтрированы и получили просоветскую направленность, частично — с тех пор, как все правительства мира написали на своих знаменах слова "прогресс и демократия", — перешли на служебную роль, как правильно это отметил Б.Енне в своей книге "Materia prima". Т.н. левая интеллигенция стала в значительной степени предметом манипуляций со стороны правительств и даже их политической полиции и разведки, как это, например, показали громкие в свое время разоблачения о субсидиях ЦРУ.

А чего хотят эти правительства в своей политике, которая признана реальной? В своем стремлении к сосуществованию, разрядке и миру? Прежде всего признать Совдепию и другие коммунистические страны "нормальными" государствами. "Россией", "Польшей", "Китаем". (Только с иным строем, отвечающим "национальному складу ума".) Упаси Боже, не — феноменом международной заразы!.. Ибо такое определение неизбежно потребовало бы организации международной спасательной экспедиции, какие организуют для уничтожения саранчи или для санитарного подавления очагов холеры либо другой эпидемии, угрожающей жителям земного шара.

Конечно, были, как мы помним, времена, когда многие считали такую необходимость единственно реальной политикой. Времена вышеназванной, неудачной и безнравственной интервенции. А в двадцатые годы — даже попытки создать "санитарный кордон" из соседних с Совдепией государств. Но, по воле парадокса, это происходило тогда, когда "большевицкая зараза" — как и Черчилль назвал ее в те времена — еще лишь пускала почки. Сегодня, когда она плодоносит по всему свету... Боже упаси! вслух нельзя и подумать о подобных мероприятиях. О такой "конфронтации". Это означало бы прежде всего перечеркнуть всю "реальную политику", которая устремлена к "переговорам", к "мирному диалогу". Не с заразой же вести диалог?! Значит, с "Россией", в благой надежде, что коммунизм, этот второстепенный "инструмент русского империализма", соблаговолит мягко эволюционировать. Американские специалисты даже пришли к убеждению, что Россия уже однажды "эволюционировала" к лучшему: от царизма к ленинизму. А теперь, после периода "сталинизма", она находится в состоянии новой прекрасной эволюции. Лишь бы не затормозить ее — гнусным антикоммунизмом. Того же мнения придерживаются и "прогрессисты" всех стран.

Польская публицистика, современная польская политическая доктрина, за компанию с братской политологией национал-демократов из организации "Порабощенных Народов" неизменно пропагандирующая: "Ничего — только Россия", — по мере своего скромного влияния содействует сохранению в мире статус-кво. В минимальной, правда, степени, если принять во внимание эмигрантские возможности, но содействует еще большему окостенению современного "политического реализма". Поддержанию духа западных государственных мужей в их оптимистической вере, что они имеют дело только с комплексом русского государства, т.е. что они на правильном пути анализа и оценки, в чем, впрочем, они и так не сомневаются.

А жаль. Ибо "польский путь к освобождению", по-видимому, лежит на том единственном направлении, которым мог бы быть международный крестовый поход против коммунизма. К сожалению, сегодня он заблокирован враждой к альтернативе такого рода. Так далеко заходящей враждой, что эту альтернативу считают чем-то, что даже хуже отсутствия "реализма". Политическим "китчем" или "халтурой". (Вот, заметим в скобках, кажется, единственное слово — успешный плод русификации в ПНР.)

Опубліковано в газеті "Вядомосьці", 1973, №7(1403). Цитується за Юзеф Мацкевич. От Вилии до Изара. Статьи и очерки (1945-1985) в переводе Н.Горбаневской, Overseas Publications Interchange Ltd, London, 1992, c. 382-396