Юзеф Мацкeвич

Если б я был ханом

- Трудно требовать от редактора, чтобы он печатал статьи, носящие принципиальный характер и не совпадающие с линией, представляемой журналом.
- Это ясно. Но если другого такого издания нет?

Я недавно с величайшим интересом прочитал первый том вышедшего по-немецки труда проф. Готтхольда Роде "Восточная граница Польши". Главным образом, из-за того, что проф. Роде пишет о событиях, происходивших между Вислокой, Вислой, Неманом и Угрой, Окою и Доном со времен Мешко I до Радомской унии 1401 г., — и при этом он не поляк, не русский, не украинец, не литовец и не белорус, а так называемое "третье" лицо (в этом случае точнее — шестое). Допускаю, что, если бы труд касался польско-немецких отношений, я приступил бы к его чтению с некоторым заведомым скептицизмом, поскольку проф. Роде — немец.

Такого рода предубеждение против историков, принимающихся за рассказ об истории "своих" народов, должен выработать в себе, собственно говоря, каждый читатель. Ибо никто еще, кажется, не написал объективной истории "своего" народа. По крайней мере, я такой до сих пор не читал. Существуют, разумеется, определенные градации субъективности, а в либеральном XIX веке обязывали границы порядочности или попросту обычной человеческой честности, которые, заметим, при националистическом шовинизме и коммунистической диалектике XX века перестали обязывать. Но пристрастность была всегда. Эта пристрастность утомляет, а то и прямо нагоняет скуку на читателя, который интересуется не соответствием изложения государственным соображениям эпохи автора, а истинным ходом событий.

Польские историки не составляют исключения из этого правила, а иногда даже классически выставляют свои пристрастия на показ. Нередко читаешь проницательный анализ, констатируешь глубокие знания, истинную эрудицию, покуда речь идет о критике своего народа в его внутренних делах или о справедливых внешнеполитических интересах. Польши. Зато никогда мне не встретилось, чтобы интересы соседей по отношению к Польше хоть раз были признаны справедливыми. Например, интересы Германии или России. Охотно верю, что в большинстве исторических случаев это соответствует истине. Но, с другой стороны, встает вопрос: может ли человек в здравом уме поверить, что из трех народов А, В и С, границы которых примыкали друг к другу на протяжении тысячи лет, в любом споре на протяжении той же тысячи лет прав всегда был один только народ А, а народы В и С — никогда? Или все-таки в такое удивительное историческое совпадение трудно поверить? Пожалуй, трудно. Просто потому, что народы состоят из людей, а ни их органический состав, ни условия бытования на нашей планете не таковы, чтобы одной человеческой группе на протяжении тысячи лет гарантировать исключительно праведные побуждения, а другим — исключительно неправедные. Естественно, при изображении прошлого многое зависит от уровня ученого-историка; однако мы должны признать, что в популярной практике польскую историографию можно свести к следующей формуле; Жолкевский в Москве — герой, Суворов в Варшаве — преступник.

Человек не может не быть тенденциозным. Историк — человек. Он всегда останется тенденциозным, даже при написании истории "третьих" народов. Однако тут, если он примется, вольно или невольно, благоволить одной стороне к невыгоде другой, он никогда не дойдет до такой степени личных пристрастий. В труде проф. Роде я не заметил благоволения к какой-либо из действующих сторон и дискриминации другой, может быть, дело в том, что, не будучи специалистом, я недостаточно знаком с отдельными тезисами национальных историографии. Да я, кстати, и не собираюсь рецензировать книгу, оставляя этот труд специалистам-историкам. Меня в ней заинтересовало, прежде всего, изобилие фактов, которые — как в жизни — позволяют извлекать собственные выводы и побуждают к собственным концепциям, вне зависимости от ведущей концепции автора.

<*>

Проф. Роде, в согласии с традицией историософии римско-католического мира, постулирует наличие пограничной линии, разделяющей т.н. исторические ценности Западной и Восточной Европы. Правда, он оговаривает, что эта граница составляет скорее широкую неоднородную полосу, но, тем не менее, помещает историческое "antemurale christianitatis" не там, где кончается христианство, а там, где кончается религиозное влияние Рима.

Я лично считаю такое деление искусственным. Год назад я выступил в лондонских "Вядомосьцях" с обширной статьей (за это время перепечатанной пятью периодическими изданиями русской эмиграции), где пытался доказать, что оная римско-католическая Традиция возникла исключительно в результате многовековой пропаганды интересов Рима. Продолжался (и все еще продолжается) спор Западной Церкви с Восточной. Один из главных предметов этого спора — вопрос: происходит ли Дух Святой только от Бога Отца или также и от Сына? Будучи некомпетентным для того, чтобы вступать в этот спор, я утверждаю, что этот чисто церковный аспект положил начало позднейшему раздвоению Европы на Восток и Запад без какой-либо иной, органической тому причины. На протяжении веков продолжало существовать культурное единство, центром которого первоначально был, кстати, не Запад, а именно византийский Восток. Так же, как на заре истории Польши — если употребить более близкие для нас сравнения — Киев культурно превосходил Краков. Затем положение изменилось под влиянием роста материальной цивилизации Запада и его экономических богатств. Развитие цивилизации, в свою очередь, распространялось с запада на восток, не создавая, однако, границы — это был, скорее, мягкий естественный переход. Такое естественное состояние сосуществования не отвечало интересам разделенных Церквей. В особенности Западная Церковь стремилась создать искусственную границу, за которую отодвигала мир восточной "схизмы".

Не буду здесь повторять мою статью. Она вызвала ответ со стороны такого авторитета, как проф. Оскар Галецкий, который подсказывает многие идеи и побуждает к размышлению не только на фоне конфронтации с вышеупомянутым трудом проф. Роде...

<*>

В эпоху, когда королевский или княжеский двор еще относился к государству как к своей частной собственности, от него же зависела и культурно-духовная сфера в стране. Она была такой, в какой вращался двор, о чем могут свидетельствовать, например, брачные союзы. Если говорить о Польше, то династия Пястов на протяжении 1010-1310 гг. заключила 21 брачный союз с династиями немецких князей и 25 — с Рюриковичами. И наоборот: Рюриковичи ни с одной династией не заключили столько брачных союзов, сколько с Пястами. Когда заглядываешь в родословные этих династий, от выхода замуж дочери Болеслава Храброго за киевского князя Святополка Владимировича, трудно устоять перед впечатлением. что Пясты, включая их мазовецкую ветвь, и князья галицко-владимирские, киевские, черниговские, туровские и даже новгородские — одна большая общая семья! Венгерский историк М. де Фердинанди, расширяя сообщество Польши и Руси также на Венгрию, говорит даже о consanguinitas affecto — эмоциональном родстве.

Разумеется, в семье не только любили друг друга, но и друг с другом воевали, а то и выкалывали друг другу глаза. Это происходило как на Востоке, так и на Западе. С этой точки зрения, количественной разницы не было. Так что об идеальной семье говорить трудно. Но нельзя говорить и о какой бы то ни было идеологической границе, разделявшей ее. Рюриковичи поддерживали одного Пяста против другого и, наоборот, Пяст поддерживал Рюриковича в борьбе против другого Пяста или другого Рюриковича в зависимости от своих интересов или степени родства. Характерно, что в этом отношении не произошло никаких перемен под влиянием татарского нашествия. На изменение этих "семейных" отношений решающим образом повлияла только римская курия.

Польские князья и короли женились или на немках, или на православных. Не представляю себе, чтобы при этом они тягостно размышляли о том, какие хлопоты доставят патриотическим историографам XX века, которым во имя национальных постулатов придется доказывать, что, во-первых, немцы всегда были "извечным врагом", а, во-вторых, Польша всегда исполняла миссию исторического "оплота" на востоке. На самом деле, тогдашнее положение больше напоминало соседские набеги, а уж "исторической миссии" и вовсе не напоминало. В эти интриги обе стороны втягивали, как христианский орден крестоносцев, так и язычников — литовцев, язвингов и, наконец, татар. Идейная основа у этих интриг была, пожалуй, не слишком прочна...

Иначе смотрела на все это римская курия. Она вела, со своей стороны, большую политику вокруг восточной "схизмы" и, разумеется, этой политике хотела подчинить все остальное, тем более на востоке Европы. Вполне естественно, что такую конъюнктуру — как сказали бы сегодня, политическую, а по сути дела, религиозно-цезаристскую — пытались использовать для себя и отдельные стороны различных семей, пребывающих в междоусобицах. Ибо Рим, хоть и предпочитал ограничить свою поддержку благословениями и отпущением грехов, оказывал также материальную помощь, Вот, например, Гервард, вроцлавский епископ, хвалит выступление короля Владислава Локетека в 1308 г. "contra Scismaticos", да и сам король клянется Риму, что у него одна забота — победить этих дурных "схизматиков"... А в действительности его сестра Ефимия была замужем за Юрием, князем галицко-владимирским, и речь шла о том, чтобы после его смерти оружием отвоевать у семейных конкурентов зятево наследство.

Эта семейно-политическая общность, западно-восточная, православно-католическая, явно противоречит замыслам Рима. Еще папа Григорий IX в послании к провинциалу доминиканцев в 1233 г. запрещает браки с православными, а в послании польским епископам в 1253 г. противопоставляет восточное "tenebris infidelitatis" западному "lumen catholice fidei". Когда после набега язычников-литовцев и убийства мазовецкого князя Земовита I в 1262 г. папа Урбан IV обращается за помощью к королю Оттокару II, перечисляя грозящих врагов, — то "Rutheni Scismatici" попадают на первое место в этом списке, впереди язычников-литовцев, хотя речь шла именно о них. В этом послании, датированном 4 июня 1264 г., впервые выступает прямое зачисление христианской Восточной Церкви, вместе со всеми неверными и язычниками, в число общих врагов... "Христианской Церкви". С этой даты "схизма" занимает первое место в перечнях врагов Церкви. Так, в письме к королю Локетеку в 1325 г, папа Иоанн XXII дает отпущение грехов идущим на войну "contra scismaticos, Tataros, paganos aliasque permixtas nationes infidelium". Это повторяет папа Урбан V в письме от 8 июля 1363 г. и т.д.

Естественно, ответ Восточной Церкви был не менее резким. Датированный XIII веком церковный устав требует, чтобы жители Руси всех римлян, крещенных неправильно, обратили в веру истинную, им, как татарам и другим новообращенным, таинство Евхаристии не должно уделяться.

Я сознательно пишу "ответ", поскольку в этом споре двух Церквей наступающей стороной, несомненно, был Рим. Он по духу был наступательным. Византия, за малыми исключениями, никогда не знала такого расцвета миссионерства, как римская Церковь. Будучи по духу более созерцательной, она одновременно предпочитала занимать оборонительные позиции.

Вот так начинался тот великий раскол Европы, которому и тогда пытались, и теперь пытаются придать вид исторической необходимости, порожденной якобы некоей психоорганической чуждостью — чуть ли не на расовой основе.

<*>

Тогда и теперь. Тогда Церковь и религия играли в политике ту роль, которую после секуляризации богословских идей принял на себя национализм. Религиозные амбиции превратились в амбиции националистические; религиозные войны, религиозная вражда — в националистические войны и вражду. И тогда люди стремились маневрировать так, чтобы освободить свои частные интересы от религиозного давления, и сегодня частные люди рады были бы иногда извлечь свои дела из-под давления национального коллектива, но это удается им тоже редко. Сегодняшняя национальная дисциплина (кто ж посмеет против нее выступать!), пожалуй, не уступает тогдашней церковной дисциплине. И не только пламенными проявлениями костров и крематориев. Иногда она проявляется просто машинально.

Вернемся к историческим аналогиям. Проф. Станислав Костялковский, рецензируя в "Культуре" изданный в Варшаве макет "Истории Польши", правильно подчеркивает ошибку в смешении понятий "Русь" и "Россия". Авторы "макета" эти понятия смешивают, называя Россией и то, что существовало до XVIII века, в то время как Россия, Российская Империя, была основана только Петром Великим. Проф. Костялковский считает это непростительным для историков анахронизмом. Он, разумеется, прав. Да только сам... допускает еще более бросающийся в глаза анахронизм, называя в той же статье Россией — Союз Советских Социалистических Республик... Сомневаюсь, чтобы он воистину и искренне верил, что Россия Петра I больше отличается от Московской Руси, чем сегодняшнее коммунистическое государственное образование — от православной России!.. Откуда же берется эта несчастная ошибка в ходе исправления чужих ошибок? Мне кажется, что причину этого следует искать — невзирая на глубокое уважение, которое я питаю к своему бывшему профессору, — в невольном национальном конформизме.

Некогда востоком Европы завладела мощь монгольского нашествия, угрожавшего всей Европе. Эту угрозу видели. Однако, как мы обнаруживаем сейчас хотя бы из письма папы Иоанна XXII, в следующей последовательности: " scismaticos, Tataros, paganos". Врагом номер один оставалась "схизма", и под прикрытием общехристианской мобилизации одна Церковь интриговала против другой.

Сегодня востоком Европы завладела мощь коммунистического нашествия, угрожающего не только Европе, но культуре всего мира. Эту угрозу видят. Однако, как повсеместно принято, в следующей последовательности: "Россия, коммунизм, тоталитаризм и т.д.". Врагом номер один остается "Россия", и под лозунгом угрозы западной культуре один национализм интригует против другого.

Тогда Рим был в первую очередь антисхизматическим и только во вторую — антимонгольскиим. Сегодня европейский национализм — в первую очередь антирусский и только во вторую — антикоммунистический. (С небольшой поправкой: если вообще таковой существует.)

Очень трудно сегодня вступать в разговоры на эту тему с одержимыми националистическим ожесточением. Думаю, что не менее трудно было когда-то вступать в разговоры на аналогичную тему с одержимыми ожесточением религиозным.

<*>

Кульминационной победой Западной, римско-католической Церкви на территории Восточной Европы, несомненно, было т.н. крещение Литвы. В вышеупомянутой статье я позволил себе сделать следующее замечание: "под 1386 годом записано в истории Польши крещение Литвы. По существу же, в Великом Княжестве Литовском в то время было ничтожное число язычников, а огромное большинство жителей давно уже приняло православную христианскую веру. Старейшие храмы в Вильне и Гродне принадлежали именно этому обряду. Крещением же окрестили, собственно, только интронизацию Католической Церкви в Литве".

На это проф. Оскар Галецкий так выступил против моих взглядов: "...альтернативой, перед которой тогда стояли литовцы, было отнюдь не: Рим или Византия, — но: союз с Западом или с Москвой. Сегодня мы знаем, что, если бы Ягелло не женился на Ядвиге, он взял бы за себя дочь Дмитрия Донского и стал бы вассалом Москвы. Выгода Католической Церкви была в этом случае, как и во многих других, выгодой для всего Запада... Она была также выгодой, а то и попросту спасением для литовцев, которым грозило поглощение русско-православным большинством Великого Княжества, если бы это государство оказалось в орбите Москвы".

Читаю и глазам своим не верю!.. Как же могли литовцы и Ягелло видеть тогда положение дел глазами сегодняшнего польского историка? Почему Ягелло, сын Юлиании, тверской княжны, и Ольгерда, первого великого "собирателя земель русских", девизом которого было: "Omnis Russia ad Lithuanos debet simpliciter pertinere", должен был, как пишет проф. Галецкий, спасать от "русско-православного поглощения" Великое Княжество или опасаться, что Литва станет "вассалом Москвы"? Ведь дело обстояло как раз наоборот! Москве угрожала возможность стать вассалом Литвы.

Отец Ягелло, Ольгерд, выступил с идеей освобождения всей Руси от татарского ига. В 1355-1363 гг. он занял Ржев, Смоленск, Мстиславль, Брянск, Торопец, Киев. Женитьба на Юлиании дала ему сильное влияние на Тверь. С Дмитрием Донским он сражался не на Вилии или Немане, но на Оке, Калуге и верхней Волге. В 1368 и 1370-1371 гг. он подходил к Москве. В зависимость от Литвы по-пали Вязьма, Новосиль, Козельск, Можайск и Коломна; границы Литвы отстояли от Москвы на сто километров, и не кому иному, а Москве грозила "вассальная зависимость" от Литвы. Ольгерд окружал Москву железным кольцом, готовясь ликвидировать это последнее препятствие к тому, чтобы Литва воцарилась надо всей позднейшей Россией. Мощь Литвы была так велика, что, как это справедливо отмечает проф. Роде, она смогла на протяжении 33 лет княжения Ольгерда не только отразить 96 набегов крестоносцев, но и ответить им 42 набегами на земли ордена. В Новгороде сидят Гедиминовичи, Великие Луки стали литовским кондоминиумом. Только на Оке сталкиваются соперничающие интересы обоих "собирателей земель русских". Литва была соперником Московской Руси. Так что ни о каком "спасении" от русского православия, на которое ссылается проф. Галецкий, не могло быть и речи.

Правда, после смерти Ольгерда экспансия Литвы затормозилась, главным образом, в результате внутренних осложнений, возникших между Ягелло и его дядей Кейстутом. Именно на этот период выпала одна из эпохальных в мире битв. 8 сентября 1380 г. Дмитрий Донской разгромил татар на Куликовом поле и тем опередил мечты покойного Ольгерда. Однако, несмотря на эту победу, он все еще был слишком слаб не только для того, чтобы угрожать Литве, но даже для того, чтобы удержать временно захваченные Брянск и Стародуб, откуда Ягелло его изгнал. Поэтому в момент Кревской унии все еще не могло быть и речи об угрозе Литве со стороны Москвы. Ягелло нераздельно правит Витебском, Мстиславлем, Брянском, Новгородом-Северским, Черниговом и Киевом. Это страна давно крещеная, и существуют серьезные доказательства того, что и сам Ягелло был православным христианином.

Но то, что наступает во время, условно говоря, дуумвирата Ягелло и Витовта, намного превосходит границы Ольгердовой державы. Похоже, что Витовт близок к осуществлению мечты своего дяди: собрать все русские земли под литовским господством. Его держава, территориально уже одна из крупнейших в Европе, представляет собой несомненный исторический феномен. Теоретически подчиняясь своему двоюродному брату, польскому королю Ягелло, Витовт расширил свои владения почти что от Новгорода до Черного моря, от Оки до устья Немана, от Днестра до истоков Москвы-реки.

Это период величайшего расцвета Великого Княжества Литовского и также величайшей литовской угрозы Великому Княжеству Московскому. О какой же тут орбите Москвы может быть речь!

Дела все еще обстоят наоборот. Витовт уже близок к увенчанию своих планов и, как мы теперь знаем, к своей собственной коронации... Для этого ему еще необходимо решительно разгромить татарскую мощь. Битва на Куликовом поле ее подорвала, но не уничтожила. Орда тормозит стабилизацию отношений в этой части Восточной Европы. Последний шаг, который должен привести к объединению всей Руси, Витовт совершает 12 августа 1399 г. на реке Ворскле...

Хан Тохтамыш, союзник Витовта и враг Тимура, торжественным ярлыком отдает Витовту все русские земли, когда-либо находившиеся под татарским владычеством... Но битва на Ворскле кончается полным поражением Витовта.

В этой битве, ставшей крутым поворотом истории, на стороне Витовта воевали как польские полки, так и полки крестоносцев. Официально это придавало кампании характер похода против неверных. Однако в действительности краковский двор относился к ней с большим недоверием. В Польше она была непопулярна. Королеве Ядвиге снились вещие сны... От большего участия польского рыцарства воздержались. Аналогичные настроения царили и при московском дворе. Василий Дмитриевич, женатый на дочери Витовта Софье, не оказал никакой поддержки тестю, и по вполне понятным причинам... Победа Витовта косвенно вела к зависимости Москвы от Литвы. Но победа Витовта могла иметь и другие последствия. А именно: окончательное его освобождение от власти Ягелло, может быть, даже разрыв политических отношений, может быть, даже вытеснение из Литвы католического влияния, что легко могло бы наступить, если бы Вильно окончательно стало центром всех православных русских земель... Предположения такого рода заводят нас в область спекуляций. Тем не менее, можно считать фактом, что в этом случае, по несколько парадоксальному совпаде-нию, интересы Кракова и Москвы в каком-то смысле сходились. Если бы переменить результаты обеих битв, т.е. если бы Дмитрий Донской не победил перед тем на Куликовом поле, а Витовт не потерпел поражение на Ворскле, история Восточной Европы пошла бы иначе. Но тем, как она пошла в действительности, она упрочила начатую Кревской унией латинизацию Великого Княжества Литовского и, в конечном счете, его полонизацию. "Собирание земель русских" вокруг литовской столицы лишилось всяких идейно-нравственных оснований. Мечты Ольгерда о великой державе были навсегда перечеркнуты. Пальма первенства в русском мире навсегда была отдана Москве. Политический центр "схизмы" отодвинулся дальше на восток. Окончательным победителем оказались не татары, а Рим.

Лежало ли это в интересах Польши? Польская историография утверждает, что да. Я лично не вступаю в споры на такие темы. Я хочу писать о реальных вещах, а не об интересах Польши. На минуточку я хотел бы забыть об интересах Польши, так как нельзя рассматривать вещи исключительно с одной точки зрения.

Я не хотел бы также, чтобы мои замечания рассматривались только как полемика с проф. Галецким. Полной истины не знает никто из нас: ни я, невежда, ни проф. Галецкий, эрудит. Я предпочел бы высказать нечто прямо противоположное, а именно: как трудна, а зачастую невозможна полемика с выдвигаемой точкой зрения.

Современная, националистическая литовская историография делает из Витовта (Витаутаса Великого) не только своего величайшего героя, но и как бы исторического глашатая национальных литовских интересов. По существу же, именно он, как справедливо подчеркнул Колянковский, особенно жестоко подавил литовско-языческий сепаратизм Жмуди и, как напоминает проф. Роде, что-бы получить от крестоносцев вышеупомянутые полки, сражавшиеся на Ворскле, отдал ордену Жмудь в залог. Белорусская историография изображает Великое Княжество национальным — в духе современного национализма — государством. Недавно я вычитал в работе А.Адамовича, изданной по-английски мюнхенским научно-исследовательским институтом, что в XVI веке существовали "белорусские национальные формы жизни".

Возвращаюсь к проф. Галецкому. В его статье мы встречаем такие слова о немецком народе: "...он никогда полностью не соединился с латинским Западом" (!). Это классический пример суждения, исключающего всякую полемику. Ибо общеизвестность и количество противоположных доказательств (не говоря уже о почерпнутых из истории), хотя бы в виде уцелевших сегодня после бомбардировок памятников латинской культуры в Германии, так велики, что один их перечень занял бы толстые тома объемом с энциклопедию. Встает вопрос: каким образом человек такого масштаба, как проф. Галецкий, один из самых замечательных польских ученых, может написать подобные слова (особенно это "никогда"!), которые еще в XIX веке были бы приняты за пропущенную коррек-тором опечатку?

Что может объединять клерикализм, национализм, коммунизм — вещи, на вид так противоречащие друг другу, — и, вдобавок к ним, социалистический тоталитаризм разных оттенков? На мой взгляд, объединяет их одно: приоритет программы (интересов) Церкви, нации или партии над программой общечеловеческой культуры. Отсюда вытекает парадоксальное, на первый взгляд, размывание границ в проявлениях, свидетелями которых мы являемся. Совпадение этих постулатов иногда прямо бросается в глаза.

Когда в «Культуре» появилась моя статья "Немецкий комплекс", один из моих знакомых (предупреждаю: человек высоко интеллектуальный) осудил ее. "Почему? — спросил я. — Разве содержащиеся в ней аргументы не правильны?" — "Не в правильности дело, — ответил он, — но зачем? Зачем защищать немцев?" У человека, воспитанного дисциплиной национального утилитаризма, в голове не умещается, что можно защищать... поляков от односторонности их собственного мышления. Что можно публично высказать мысль, не согласующуюся с сегодняшними требованиями этой дисциплины. Что поиски истины можно поставить выше национальных интересов.

Несколько лет назад одно туркменское племя прошло фантастический путь, бежав от коммунистического строя через Монголию и Тибет в Пакистан. Тысячи этих людей находятся сейчас в Турции, а в Англии об этом издана книга, ценная с точки зрения познания истины, но оставшаяся совершенно неизвестной. Но вот вышла другая книга, написанная поляком, — она представляет собой заведомую ложь, выдумки и фальсификацию, однако, тут же переведенная на множество языков, она способствовала популяризации "польского дела". Можно ли такого рода "польский вклад" в мировую культуру считать позитивным? Я убежден, что нет. Но значительное число моих соотечественников убеждено, что важна не какая-то там культура, а национальные интересы. С деликатным подмигиванием профессиональных реалистов они шепнут: "Чушь — но пропаганда прекрасная".

Когда я в свое время резче всех выступил против "замаскированного свидетеля", выступившего перед комиссией американского Конгресса по расследованию катынского преступления, на меня обрушилась с нападками масса людей. Я утверждал, что его показания — ложь, граничащая с советской провокацией. Они — что это реклама для пользы дела, а я наношу ему вред разоблачением этого балагана. Выходит, всякая ложь хороша, если она служит национальным интересам. Но где граница? Во время оккупации каждый десятый поляк подмигивал и шепотом говорил: "Одно Гитлер хорошо сделал — извел в Польше жидов. Только... вслух об этом не надо". Когда сегодня читаешь различные рассказы аковцев, можно прийти к убеждению, что дело обстояло как раз наоборот и что кто только мог — спасал евреев. Теперь я, в свою очередь, спрошу: зачем? Если при сегодняшнем состоянии мира нельзя обойтись без пропаганды, это еще не значит, что можно, а тем более следует смешивать ее с культурой. Отделы пропаганды не должны помещаться на тех же этажах, что отделы подлинной культуры.

В детстве часто говорилось: "Если б я был королем..." Сегодня, запуская мысль в сферу столь же нереальных представлений, я воображаю, что если б я... был приглашен на эмигрантский Конгресс культуры, то внес бы предложение заполнить его заседания обсуждением первого и единственного пункта повестки дня: "Как после утраты государственного суверенитета спасти суверенность польской мысли".

<*>

Я всегда с искреннейшим отвращением принимаюсь писать о коммунизме. Не столько из-за того, что тема отвратительна и истерта и что уже несчетное число раз была доказана негативность этого строя, сколько из-за того, что, несмотря на все наизусть известные аргументы, кто-то постоянно находит предлоги для компромиссов с коммунизмом.

Истина неизвестна и, вероятно, на нынешней стадии развития рода человеческого известна не станет. Но самую возвышенную черту рода сего составляет врожденное стремление к поискам истины. Это стремление свидетельствует об "одухотворенности" нашего рода, выраженной в его культуре. Поэтому всяческие внешние условия, государственные устройства или идеи, запрещающие либо хотя бы ограничивающие право на поиски истины, немедленно оказываются враждебными человеческой культуре. История человечества знала различные условия и устройства, ограничивавшие свободу человеческой мысли, но ни одно из них не довело обскурантизм до такого совершенства, как коммунистический строй. Гарантией культурного развития является формула: материальная цивилизация плюс терпимость. Коммунизм же есть величайшая в истории концентрация нетерпимости.

Поэтому, казалось бы, любой компромисс с коммунистическим насилием должен считаться — некультурным, нетолерантным.

<*>

Будучи начинающим журналистом, я поехал однажды в Парафьяново. Зачем я ездил, уже не помню. Помню зато, как, изъездив пыльные тракты, вдоль которых росли старые березы, где-то от Дуниловичей до уездной Вилейки, до Молодечна, я описал по возвращении то, что мне больше всего бросилось в глаза. Престольный праздник в костеле — едут в полном составе окрестные и дальние деревни, как католические, так и православные. Престольный праздник в церкви — и снова колышутся над дорожной пылью дуги из сел и деревень, без различия вероисповедания. Дело там, конечно, было не в чрезмерной набожности, но в общей ярмарке, в общем согласии. Этот фрагмент мне в редакции выкинули: "Нет-нет, это не понравится архиепископской курии". Согласие — не понравится?! Повторяю; я был тогда начинающим. Отечество мое, между Припятью и Двиной, между Неманом и Березиной распростертое, — не Швейцария. Сегодня я знаю, что даже в самой идиллической белорусской или литовской литературе не понравилось бы изображение сосуществования разных людей этого края без показа национальной борьбы. Точно так же, как недопустимо оно было в коммунистической литературе без показа классовой борьбы. Как не понравилось бы в польской литературе изображение согласного сосуществования поляков и немцев, например, в Познанской земле. А ведь такие отдельные случаи могли произойти и у Вилии, и у Варты. Нет, зачем нам индивидуальность, нам нужна "типичность".

Формулировки тоже стандартны: "Всё в интересах нации! Всё в интересах партии! Всё хорошо, что служит нации! Всё хорошо, что служит партии!"

Не из совпадения ли функций начал вырастать этот компромисс между лозунгами? Иногда кажется, что кто-то где-то как будто призвал: "Сеятели розни, соединяйтесь!" — Религиозной, национальной или классовой.

<*>

Старое деление на левых и правых — естественно, анахронизм. Еще, правда, имеет хождение "филосемитство" как критерий настоящих левых, но это пережитки, достойные эпохи Дрейфуса. Другим удостоверением левизны начали считать менее агрессивное отношение к Совдепии в частности и к коммунизму вообще. Но это как раз дезориентирующая вывеска, если говорить о существе товара, который она должна представлять.

Первоначальный антагонизм, сконцентрированный на линии "интернационализм — национализм", пережил серьезное замешательство. Коммунизм во многих случаях нашел себе в национализме не только тактическую пешку в Азии и Африке, но зачастую и верного попутчика в Европе. Сближение началось со взаимных, позволю себе так выразиться, уступок. С одной стороны, Жданов объявил войну (не отмененную и по сей день) всяческому "космополитизму", т.е. старому врагу всякого провинциального национализма. С другой — националисты признали возможность, а во многих случаях и необходимость компромисса — под лозунгом сохранения "органических" или "биологических" национальных ценностей. Традиционное "соглашательство" некоторых правых течений способствовало этому процессу сближения. Одновременно наступило некоторое размывание границ с "левыми", и, наконец, возник конгломерат, определяемый в таких терминах, как "национальный коммунизм" или его более стыдливое название "национальный социализм", самим своим звучанием напоминающий то ли знаменитые слова Ленина в дискуссии с Розой Люксембург и Пятаковым о "своем пути к социализму", то ли Национал-социалистическую рабочую партию Германии, то ли польский довоенный ОНР (Национально-радикальный лагерь).

Сегодня положение таково, что если бы мы хотели всех, кто более уступчив по отношению к коммунизму, считать "левыми", то нам пришлось бы прийти к парадоксальному, на первый взгляд, убеждению, что существует современное "левое" течение, более националистическое, чем когда-либо были самые черносотенные правые. Признаюсь, что, когда я читаю Мерошевского, безгранично дающего кредит доверия Гомулке, он кажется мне большим националистом, чем столь не любимые им оэнеровцы. Националистом почти "любой ценой". Ибо степень пресловутых "реальных национальных интересов" измеряется, собственно, ценой, какую платят за этот "реализм". Оэнеровцы хотели оплачивать его избиениями евреев; разные степени и градации националистов — разными идеями угнетения, лишения национального облика, нетерпимостью, организованной дискриминацией, в той или иной степени противоречащей концепциям общечеловеческого гуманизма. Платили ценой компромисса со многими вещами. Но цена компромисса с коммунизмом, величайшим врагом человеческого гуманизма, — такой цены до сих пор никто не платил. Впервые платят — национальные "левые".

Эти слова легко назвать парадоксом и противопоставить им т.н. политический реализм. Но, во-первых, этот "политический реализм" — не какое-то конкретное понятие, а всего лишь лозунг, каждым используемый по-своему, поскольку еще никто не видел такого политика, который провозгласил бы, что проводит политику "нереальную"... Во-вторых, чтобы обосновать "реальность" национал-коммунизма, надо каждый раз предварительно доказать, что коммунизм сам по себе — не зло. Иначе формулировка: "Будем коммунистами, но польскими", — станет означать: "Будем злом, но польским". Или превратится в абсолютно негативную формулировку типа: "Мы согласны на заразу, но при условии, что сами ее произведем". Чеслав Милош гениально определил когда-то т.н. прорежимных католиков, уподобив их "евреям, работающим на Гитлера". Прорежимный католицизм родился из компромисса "религия — коммунизм". Разве "национальные левые", стремясь опираться на компромисс "нация — коммунизм", не напоминают тоже "евреев, работающих на Гитлера"?

Существует несчетное число примеров, когда националисты из Восточной Европы чтят завзятых коммунистов как своих национальных героев только потому, что они "свои". Вот один такой пример.

Недавно мне рассказали в Берлине — со слов некоторых варшавских журналистов — о буйно разросшемся грузинском национализме. По рассказу, этим журналистам никак не помогал русский язык, которым они пользовались, — столь ненавистный в Грузии, что никто не желал отвечать на их вопросы, пока не выяснялось, что они поляки, а не русские. Эта информация подтвердилась. В сорокалетие октябрьской революции, как я прочитал в западных газетах, в Грузии сорвали портрет ненавистного русского, Хрущева, и повесили на это место портрет — Сталина... Правда, один из величайших мерзавцев, каких только свет породил, но зато —"свой", грузин!

В июле прошлого года на конференции Института по изучению истории и культуры СССР в Мюнхене встал один из представителей "подсоветских" национализмов и заявил:
— Не было никакого большевизма, нет никакого коммунизма. То, что было и есть, — это все та же самая, старая Россия.

С тем, чего не было и нет, бороться, разумеется, незачем. Логично? Сложим оружие и перестанем сопротивляться коммунизму. Если такая постановка вопроса не является, с точки зрения московского ЦК, "попутничеством", то что таковым является?

Всего лишь заменив слово "коммунизм" словом "Россия", улаживаешь все дела. Это решает проблемы, определяет линию поведения, отсылает к историческому опыту, преисполняет будущее оптимизмом, аннулирует парадоксальность формулировки "будем злом, но польским", выводит ситуацию из тупика на рельсы "реальной политики". И, наконец, завоевывает симпатии значительной части мира, который тоже любой ценой жаждет избежать дилеммы: война или тупик. Тезисом так понимаемой реальной политики является поэтапное, путем политических компромиссов, обретение самостоятельности от "русских штыков". Правда, эта замена одного слова другим не объясняет, откуда во Франции или в Италии берется целых 30% "русских", голосующих за коммунистические списки; правда, Тито весьма убедительно опроверг и продолжает опроверг и продолжает опровергать легенду о том, что коммунизм держится только на русских штыках, но титовский коммунизм остается признанным образцом "реальной политики".

Эта "реальная политика", несмотря на лозунги, которыми она себя украшает, часто вращается в кругу анахроничных понятий чистого национализма, приукрашенного столь же анахроничной римско-католической пропагандой. Поэтому с другой стороны видят лишь "восточную схизму русского национализма, выкованную в школе татарского ига; наследие Ивана Грозного по монгольским образцам Чингисхана". Одним словом: "Поскребите русского, и вы обнаружите татарина", — как говаривали в Париже еще во время Крымской войны, когда архиепископ Парижский благословлял эту войну в пастырском послании, называя ее праведной войной "против ереси Фокия".

Случаются, однако, забавные совпадения. Крымский татарин, дважды доктор наук, представитель прометейской, антирусской традиции и потомок чингисхановской аристократии, говорит мне, презрительно кривя рот: "Ведь все это советское рабство — в духе Ивана Грозного..."

И угадай тут, потому ли он так говорит, что разделяет мнение польских националистов, будто Иван Грозный по духу был татарин, или потому, что он был одним из разгромивших татарское иго.

<*>

Имя Чингисхана заставляет меня вспомнить историческую аналогию из области, ныне называемой — мирным сосуществованием.

В 1221-1223 гг. монгольские орды впервые перешли границы Восточной Европы. Венгерский король Бела IV выступил с широко задуманным планом направить к угро-финским племенам на Каму монахов-доминиканцев. План получил горячую поддержку Рима, поскольку не только предусматривал подчинение далеких язычников, но и открывал перспективы распространения римского влияния на православную Русь, а тем самым — ликвидации "схизмы" на этой территории. К сожалению, хан Батый раньше успел вырезать племена на Каме и в 1241 г. двинулся на запад. 9 апреля Орда разгромила польско-немецкое рыцарство под Легницей и повернула в Венгрию. Венгерское сопротивление было сломлено, страна покорена, король с ближайшим окружением бежал — так, как в 1956 г. бежали венгерские повстанцы, — в эмиграцию. Из эмиграции Бела IV направляет западным властителям и, в первую очередь, папе Иннокентию IV отчаянные письма с мольбами о помощи, одновременно представляя дальнейшие планы совместных действий всего Запада.

Но теперь уже никого не интересуют ни он, ни его планы. У Иннокентия IV есть уже свои, более реальные планы, в которых нет места потерпевшему поражение, бессильному эмигранту, есть же место — новой державе на востоке. Так были предприняты первые опыты мирного сосуществования между "Западом" и "Востоком", которые, особенно ввиду венгерского случая, поразительно напоминают сегодняшние. На Лионском соборе в 1245 г. было составлено послание "татарскому королю и народу", с которым в Каракорум отправили францисканца Пиано дель Карпини. Правда, великий потомок Чингисхана, хан Гуюк, в ответном письме принимает титул, который на латыни звучит так: "Dei fortitudo, omnium hominum imperator", — что в некоторой степени затрудняет понимание "на высшем уровне", но уже в 1254 г. новый францисканец, Вильгельм Рубруквис, едет с новыми письмами к новому императору Монголии.

Речь в них идет, разумеется, не о судьбе Венгрии, опасности для Польши, беде Руси, а только о вопросах "высшего порядка", т.е. в первую очередь об интересах Западной Церкви и (что еще больше подчеркивает сходство) о ближневосточных делах... То есть о делах, связанных тогда с успехом крестовых походов и проводившегося под их вывеской окончательного устранении Византии как центра "схизмы".

Несмотря на серьезные мировоззренческие расхождения, хлопоты о мирном сосуществовании многократно возобновлялись, а отношения поддерживались на уровне куртуазной дипломатии. Так, еще в 1267 г. хан Абага направил посольство к папе Клименту IV, поздравляя его с победой над королем Сицилии Манфредом Гогенштауфеном... Однако оборвем список сходств, который можно было бы продолжать долго. Позволим себе теперь обрисовать обратную сторону медали — не сходства, а известные контрасты, противоположности нынешнему состоянию.

<*>

Когда мы сегодня используем по адресу большевицкого диктатора такие обвинительные эпитеты, как "красный царь", или выражения вроде "даже при царе такого не бывало", подчеркивая при этом слово "даже", мы сознательно и тенденциозно фальсифицируем историю, поскольку в настоящий момент еще живут на свете миллионы людей, которые могут засвидетельствовать, что "при царе" было не только не хуже или даже не так же, как, при коммунистах, но бесконечно лучше. И проводившееся порой сравнение Сталина с Чингисханом свидетельствует разве что об основательном невежестве.

Чингисхан в 1218 г. издал свод законов, Великую Яcу. Если мы любим похвалиться тем, что польская толерантность своим великодушием опередила другие западноевропейские страны, то это, кстати говоря, не выставляет положительного свидетельства западноевропейскому духу, которым мы тоже любим гордиться. Ибо толерантность Чингисхана и его наследников опередила времена, относящиеся не только к эпохе Святой Инквизиции, но даже и к эпохе Congregatio Sancti Offici римского Возрождения... Сам Чингис-хан не только терпимо относился к иным убеждениям и вероисповеданиям, но лично находил наслаждение в том, чтобы выслушивать противоречивые взгляды и свободные диспуты. Он специально собирал у себя во дворце разных ученых, священников, монахов, отшельников, не только в душе, но и открыто признавая, что не способен решить, какая из сторон права, а какая — нет.

Это великолепное сомнение, этот запрет всякого полицейского насилия над человеческой мыслью, произнесенный человеком, который считал себя потомком "волка и лани", ниспосланных с неба, чтобы на земле воцарился император всех людей, — в сопоставлении со Сталиным представляет величайший контраст, какой только может существовать между двумя типами поведения человека!

Чингисхан и его потомки были бичом тогдашних государств и народов. Они шли, завоевывая огнем и мечом, разрушая, убивая и грабя. Но кто же не разрушал, не убивал, не грабил на пути своих завоеваний? Вплоть до самого последнего времени, до середины XX века, в котором мы живем? Каждый так делал. С этой точки зрения, Сталин, родившийся в закавказской Грузии, был не лучше Гитлера, родившегося среди "народа поэтов и мыслителей". А полагаем ли мы, что Чингисхан за всю свою жизнь разрушил хотя бы сотую часть того количества памятников западноевропейской цивилизации и культуры, которое было разрушено англо-американскими бомбардировками за два года?..

Чингисхан не был овечкой в военных делах. Вдобавок, он не располагал крупной материальной цивилизацией, хотя многое заимствовал у китайцев. И все-таки я рискнул бы утверждать, что у него был большой запас духовной культуры. При его и его наследников царствовании несториане, которые в VII-IХ вв. представляли территориально наиболее широко распространенную ветвь христианской религии, достигли вершинной точки своего развития в Азии. Хан Кубилай в 1289 г. был вынужден создать для них что-то вроде министерства, которое управляло мощной сетью их учреждений. Начиная с XIII века наряду с Восточной Церковью и наравне с многочисленными сектами и мусульманской религией начинают функционировать первые очаги Западной Церкви. Персидские и арабские историки XIV века указывают на существовавшее верование, что Великая Яса произошла от Бога, который повелел быть ко всем снисходительными. Рядом с мечетями строились богатые христианские церкви; в 1277 г. только в Самарканде насчитывалось семь несторианских храмов.

Традиции толерантности были так сильно укоренены, что сохранялись еще долгое время после перехода Золотой Орды в мусульманство. Так, например, священники всех вероисповеданий, монахи всех вероисповеданий, наряду с учеными и врачами, были освобождены от всяких податей и государственной службы.

Тогдашний "монголизм" был, выходит, не тезисом, а скорее антитезисом сегодняшнего коммунизма. И если бы западный мир того времени действительно чтил идеалы такого демократизма и терпимости, представителем которых он сегодня себя называет, то следовало бы признать, что тогдашние попытки мирного сосуществования с державой Чингисхана были более оправданы и уместны, чем попытки такого сосуществования с сегодняшним коммунизмом.

<*>

Выводить "русский большевизм" из монгольских традиций — так же ошибочно, как выводить коммунизм из азиатских первоэлементов, "Русский большевизм" порожден коммунизмом, а коммунизм — родом из Западной Европы. Он родился не в зеленых степях, не на широких просторах безграничных полей и лесов, но в задымленных кирпичных закоулках европейских фабричных районов.

"Чингисханство", "русский дух", "сталинизм коммунизма — это клише, возникшие из одного и того же источника, каковым является человеческий оптимизм,

"Чингисханство" должно утешать своим азиатским складом ума, который якобы не удастся привить к складу ума западному; "русский дух" — утешать тем, что сегодняшняя угроза не больше былой угрозы со стороны старой России; "сталинизм" — тем, что коммунизм, по сути дела, не так страшен, просто нехороший Сталин извратил учение хорошего Ленина.

Оптимизм — дело славное, как в жизни личности, так и в истории наций. Но не тогда, когда он основательно заслоняет нам действительность.

<*>

Позволю себе снова полететь воображением в область детских фантазий. Уже не: "Если б я был королем..." — или даже: "Если б я был делегатом на несостоявшийся Конгресс Культуры..." Возьмем так: если б я был великим ханом, Dei fortitudo, omnium hominum imperator...

...Выжегши огнем и мечом коммунистическое насилие во всем мире, я на следующий день легализовал бы коммунистическую партию, позволил бы им открыть свои бюро и газеты наравне со всеми другими партиями и газетами в мире. Ибо, пока нам не дано познать всю истину, в каждой из них останется еще много неправды и, наоборот, в каждой, даже наихудшей неправде можно будет найти зернышко истины... И напустил бы на Европу патрули монгольских опричников, чтоб они нагайками из бычьей кожи стерегли свободу слова и не допускали насилия одного из этих слов над другим.

Ибо самым главным в жизни мне представляется не то, у кого какие убеждения, а только одно — чтобы каждый мог их свободно высказывать.

Опубліковано в журналі "Культура", 1958, №6. Цитується за Юзеф Мацкевич. От Вилии до Изара. Статьи и очерки (1945-1985) в переводе Н.Горбаневской, Overseas Publications Interchange Ltd, London, 1992, c. 175-194